Из летописи военных лет

А. Орлова

«НЕ РАДИ СЛАВЫ...»

Не случайно эти поэтические слова А. Твардовского вынесены в заглавие очерка о Михаиле Александровиче Глухе, как не случайно вложены они в уста героя оперы Глуха «Денис Давыдов»:

Поверьте, славы жаль и мне,
Но для победы, а не ради славы,
Мы проливаем кровь
На собственной земле.

И в дни войны, и в дни мира, создавая свою добрую, любимую многими ленинградцами музыку или забывая о собственных делах ради блага товарищей по перу ¹, Глух менее всего стремился к славе. Всегда державшийся в тени, никогда не рекламировавший ни своих произведений, ни своих поступков, Михаил Александрович очень мало говорил и о своем участии в Великой Отечественной войне. Между тем, композиторский талант Глуха проявил себя и расцвел именно в те страшные и героические годы. Глух — боец Ленинградского фронта, кавалер ордена Отечественной войны и Глух — композитор неразделимы.

К сожалению, Михаил Александрович был крайне небрежен в отношении своих рукописей. В его бумагах сохранилось главным образом то, что находилось «в работе». Черновикам он не придавал никакого значения и безжалостно истреблял их. «Кому нужна вся эта кухня? Результат — вот что важно, а не моя мазня», — говорил он. Впрочем, и чистовые свои рукописи постоянно терял — оставлял то у переписчиков, то у исполнителей... Утрачена и большая часть сочинений военной поры. Разбирая архив композитора, мы обнаруживаем программы концертов с упоминанием этих произведений — «военных песен», никогда не издававшихся. А ведь они, эти песни, жили на фронте, звучали по Ленинградскому радио и в концертах. Песню на слова В. Инбер «Бей врага!», отсутствующую в бумагах Глуха, постоянно исполняла С. Преображенская; «Песня о зенитке» получила такую широкую известность, что ее пели даже в детских садах; 18 января 1943 года, когда была прорвана блокада и войска Ленинградского и Волховского фронтов воссоединились, по Ленинградскому радио вслед за «Интернационалом» прозвучала «Песня о Жданове» Глуха...

Сам Михаил Александрович впоследствии мало говорил о пережитом в годы войны. Его рассказы были крайне скупы. Но он свято берег все фотографии, программы, афиши военных лет...

*

Перед нами военный билет М. Глуха. Лаконичные записи о прохождении службы, пребывании на излечении, номера полков и госпиталей. За этими краткими и сухими данными встает не только жизнь композитора-бойца, но и годы ленинградской блокады.

_________

Предлагаемый очерк — журнальный вариант фрагментов книги о М. Глухе, подготавливаемой А. Орловой и В. Мусатовым.

¹ В течение ряда лет, начиная с 1948 года, М. Глух неоднократно избирался заместителем председателя правления Ленинградской композиторской организации.

О том, как все это началось, Михаил Александрович вспоминал:

«21 июня 1941 года я приехал в Сочи. Предстоял месяц безоблачно радостной встречи с морем. На душе было легко и спокойно, как всегда в предвкушении приятного отдыха. Можно будет сочинять спокойно, без помех — в сознании мерещились образы скрипичных пьес...

И вдруг на следующее утро страшное слово: "война". Сразу отправился на вокзал, где толчея была невообразимая — люди, приехавшие отдыхать, спешили вернуться домой. Многим это сразу не удалось, но я, как военнообязанный, смог получить билет через воинскую кассу. Настроение в дороге было тяжелое... Войну давно ждали — и всё не верили.

Я, как композитор, да еще с компенсированным пороком сердца (за войну у меня этот порок полностью "испарился"), имел право на бронь. Но такая мысль просто не приходила в голову. Единственное возможное лично для меня решение было — идти на фронт, туда, где всего нужней!

Мои чувства разделяли и друзья — композиторы Томилин, Оганесян и Фризе. Сговорившись, мы вчетвером записались в школу младших лейтенантов. Немного опасался я тогда медицинской комиссии, — а вдруг обнаружится мой «компенсированный порок». Нет, все прошло благополучно. Конечно, много трудного пришлось пережить! Не помню, как я жил эти месяцы, — мысль была только одна: победить!

В общем, мне ведь не так долго пришлось воевать. В ноябре 1941 года нас выпустили из школы. С моими дорогими друзьями я расстался навсегда. Все получили назначение в разные места. Они, все трое, — погибли, один я "выскочил". Хорошие были ребята, талантливые, особенно Виктор Томилин.

Я попал на так называемый Ораниенбаумский пятачок, то есть так он стал называться позже, а тогда мы просто отбивали атаки, не подпускали фашистов к Кронштадту. Зима была на редкость жестокой — не прошло и месяца, как контуженный и обмороженный, я попал в госпиталь. Ноги у меня навсегда остались больными, хотя внешне это и незаметно, Да и по натуре своей я все делал быстро — болят, не болят ноги, а все равно "бегал"...

Ну, подлечили меня, отогрелся я немного, и в январе снова вернулся к своим. Это были самые страшные месяцы осады Ленинграда. Мы на фронте тоже голодали, хотя, конечно, не так, как ленинградцы.

Думал ли я тогда о композиторской работе? Надо представить себе обстановку, в которой мы находились: под непрерывным обстрелом, в холодных щелях или землянках; редко когда удавалось поспать — научились спать на ходу... Голодные, холодные и с одной только сверлящей мыслью: отстоять! Какая тут музыка, если тебя непрерывно оглушают и ослепляют разрывы снарядов, бомб, когда земля дрожит под тобой, а ты сам — еле живой и притом злой. Наверное, эта злоба на проклятых фашистов придавала нам тогда особые силы...

В общем, я провоевал так около четырех месяцев, пока в один прекрасный день, а верней — в одну непрекрасную ночь, когда я со своими ребятами находился на боевой позиции, рядом с нами не разорвался снаряд. Кто-то закричал. А я продолжал стоять, хотя не мог ничего рассмотреть, и что-то теплое стало заливать лицо, шею. Вдруг меня подхватили под руки и повели. "Что случилось? Куда мы идем?" — спрашиваю. "Товарищ младший лейтенант, так ведь вы же в голову ранены, ишь как кровь-то хлещет"... А я ничего не чувствую, и боли нет. Привели меня в медсанбат, доктор стал перевязывать голову и спрашивает: "Больно?" — "Да нет, не больно", — отвечаю. Потом ничего не помню — потерял сознание. Не болело же потому, что перебит был лицевой нерв. Как потом мне рассказали, осколок прошел в двух миллиметрах от сонной артерии — в рот, навылет. И сознания я лишился не от боли, а от потери крови... Каким чудом жив остался — не знаю! Да и врачи тоже удивлялись».

После вторичного трехмесячного лечения в госпитале Глух попал на другой участок Ленинградского фронта — во второй полк ВНОС (воздушного наблюдения, оповещение и связи) Армии Противовоздушной обороны. И здесь ему повезло, повезло как композитору.

Об этом вспоминает Владимир Иванович Мусатов, в то время замполит второго полка ВНОС и, вместе со старшим политруком дирижером Исаем Моисеевичем Альтерманом, руководитель полковой самодеятельности.

«Однажды — это было в конце июля 1942 года — нас вызвал к себе заместитель начальника политотдела полка Роман Михайлович Бродский. Вместе с нами к Бродскому вошел еще один человек в форме младшего лейтенанта. Среднего роста, с мягким взглядом больших карих глаз, с застенчивой улыбкой, он поразил меня тогда своей неестественной бледностью. Бродский представил нас друг другу и объявил, что младший лейтенант Глух на днях выписался из госпиталя и направлен в распоряжение нашего полка. А так как он музыкант, то командование находит целесообразным использовать его в качестве третье-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Из летописи военных лет

А. Орлова

«НЕ РАДИ СЛАВЫ...»

*

Содержание