Чехословакия

Богуслав Качиньский

Последняя встреча с Алоисом Хабой

Нет больше в живых Алоиса Хабы, известного чешского композитора и теоретика. Мое знакомство с профессором Хабой состоялось несколько лет назад, когда он приехал к нам в Польшу читать лекции о микротоновой музыке. Позднее мы обменивались письмами, в которых композитор неустанно приглашал меня к себе в Прагу. И вот представился замечательный случай: в 1973 году, весной, я приехал на смотр чешской и словацкой музыки. Алоис Хаба был тогда уже серьезно болен. Однако, несмотря на это, он тотчас же назначил время встречи. После обмена горячими приветствиями у нас состоялась беседа.

— В этом году торжественно отмечается Ваше 80-летие. Как Вы оцениваете с вершины этого возраста свой творческий путь?

— Мне самому трудно судить об этом, но поскольку Вы уже задали вопрос, отвечу: мне кажется, то, что я хотел в жизни достичь, — я достиг.

— Какие из своих творческих начинаний Вы цените больше всего?

— Все. Полутоновая, четвертитоновая и 1/6-тоновая музыка не могут рассматриваться порознь, поскольку все это составляет для меня одно — мою музыку.

— Во время нашей встречи в Высшей музыкальной школе в Варшаве в 1971 году Вы много говорили о принципах своей системы. По-моему, это очень трудная и сложная проблема, требующая специального разговора.

— Для меня она естественна и проста. Я родился и вырос в Восточной Моравии. С раннего детства я слышал (в частности, от матери) народные песни, в которых были «нечистые» интервалы. Прислушивался я к ним и на праздниках, и в доме. Поэтому нет ничего удивительного в том, что позднее, когда я начал сочинять, я думал о возможности использования именно таких интервалов. Это позволило мне приблизиться к фольклорному первоисточнику еще больше, чем моим предшественникам — Л. Яначеку и Зд. Новаку. Подчеркну: эффект дробления тонов — для меня не абстрактное, а реальное явление в песнях Восточной Моравии.

— Как выглядели отдельные этапы Вашей работы над четвертитоновой музыкой?

— Я начал заниматься ею еще в 1920 году, создавая Второй струнный квартет (ор. 7). Жил я тогда в Вене, и там было одно кафе, где я любил работать. Я так увлеченно сочинял, что написал свое первое четвертитоновое произведение в течение двух недель. Затем показал его своему профессору Францу Шрекеру, и он сказал: «Это интересно и должно быть издано в «Universal Edition». Так и произошло — квартет был издан. Я представил его в Берлинскую Академию музыки, однако исполнение состоялось только в 1923 году при участии Квартета Густава Хавеманна.

Потом я написал новые произведения в четвертитовой системе и среди них Третий струнный квартет (ор. 12), который одновременно является первой моей атематической композицией.

Одновременно я использовал новые инструменты, которые специально для меня, по моим проектам производили такие фирмы, как «А. Ферстер» в Праге (рояль и пианино с двумя клавиатурами, а также четвертитоновая фисгармония с тройной клавиатурой и 1/6-тоновая фисгармония), «Ф. А. Гекель» в Германии (четвертитоновые трубы с четвертым вентилем) и, наконец, еще одна чешская — «В. Колерт» (четвертитоновые кларнеты с двойным числом кнопок). Прибегал я и к приемам игры glissando на тромбоне или гитаре, в результате чего возник микротоновый оркестр (опера «Мать», ор. 35).

— Во время Вашего пребывания в Вене Вы поддерживали дружбу с «известной тройкой» — Шёнбергом, Бергом и Веберном...

— Да. Знакомство наше началось с посещения знаменитых концертов «Privat Auffürungen». Именно там я познакомился с Шёнбергом, Бергом, Веберном и их ближайшим окружением. Мы очень подружились. Им было известно, что я пишу несколько иначе, но они меня не уговаривали перейти в свою «веру».

В 1925 году проходил Международный фестиваль камерной музыки в Венеции. Оттуда я возвращался в поезде с Шёнбергом и его женой, и около шести часов мы обсуждали все интересующие нас проблемы. В конце концов Шёнберг сказал мне: «Собственно, почему Вы не стали моим учеником?». Я ему на это искренне ответил: «Вы ведь не позволили бы мне свободно писать». «Как это?» — не понял Шёнберг. «Видите ли, — пояснил я, — у Вас своя собственная — додекафонная композиторская система; я ее знаю и сумел бы использовать, если бы захотел, но у меня нет желания создавать музыку в строго ограниченных рамках. Я хочу писать свободно, раскованно». На это Шёнберг заметил: «Никто мне еще ничего подобного до сих пор не говорил...».

— Вы помните бурную премьеру «Воццека» в Праге в 1927 году?

— Да, Альбан Берг приехал в Прагу еще во время репетиций. Отакар Острчил, чешский композитор и дирижер, блестяще подготовил премьеру с музыкальной точки зрения. Однако политическая реакция организовала демонстрацию, направленную против театра

Narodni Divàdlo, против Острчила и самой оперы. Поднялся такой шум, что спектакль невозможно было докончить. Я был непосредственным свидетелем этого инцидента и помню, как взволнованный бургомистр Праги внезапно скончался в ложе от разрыва сердца... Несмотря на это, демонстрации продолжались.

Алоис Хаба, его супруга и Богуслав Качиньекий около четвертитонового рояля

— А как реагировал Берг?

— Что он мог сделать?..

— Каковы были Ваши контакты с польской музыкой?

— Всегда очень живыми и богатыми. Как-то, когда в период учебы в Вене я работал корректором в «Universal Edition», мне положили на стол произведения К. Шимановского. Были это Вторая соната для фортепиано и «Маски». Делая корректуру, я анализировал ноту за нотой, исследовал композиторские приемы Шимановского. Я испытывал к нему огромное уважение как к выдающемуся современному таланту, ведущей фигуре в новой польской музыке, такой же, как Барток в Венгрии, как Стравинский, Новак, Сук, Яначек... Это были люди одного поколения, сыгравшие огромную роль в развитии европейской музыки, обогатившие ее новыми выразительными средствами.

— Ваше творчество тонально или атонально?

— Этот вопрос напоминает мне один забавный эпизод. Однажды в Зальцбурге, во время Международного фестиваля современной музыки, после исполнения Одиннадцатого четвертитонового квартета Берг силой вытащил меня на сцену, чтобы я показался публике. (Я, надо сказать, никогда не любил этого.) После концерта Берг спросил: «А Ваша музыка тональна или атональна?». «Тональная, хотя и микротоновая», — ответил я. Впечатления от моей музыки можно сравнить с состоянием, когда находишься в полете. Пролетая на самолете, я люблю смотреть вниз на города, замечая шпили костелов и фабричные трубы — некие вехи, которые помогают ориентироваться в необъятном пространстве...

— Как Вы работаете с учениками?

— У меня много учеников, которые умеют писать и в четвертитоновой и 1/6-тоновой системе. Им предоставлена полная свобода. Я никого ни к чему не принуждаю. Шёнберг был несколько более суровым и заставлял (хотя, быть может, это несколько сильно сказано) воспитанников творить в своей системе. Я никогда к этому не прибегал, у меня собственные взгляды на педагогику, которые я унаследовал от профессора Новака — человека очень терпимого, с весьма широкими взглядами.

— Какие из Ваших произведений Вы оцениваете выше всего?

— Трудно сказать. Обычно авторы в равной степени ценят свои произведения, и я не являюсь в этом отношении исключением. В молодые годы я даже не мечтал, что мне удастся на материале народной песенности создать нечто адекватное новейшим достижениям мировой музыки. Теперь уже не редкость четвертитоновые и 1/6-тоновые произведения, которые раньше были лишь областью теоретических исследований. Заканчивая нашу беседу, Алоис Хаба сказал: «Когда приедете в следующий раз в Прагу, возьмите с собой побольше пленки. Я еще столько смогу Вам рассказать...»

Материалы В. Рудзиньского и Б. Качиньского перевела с польского Н. Ревенская

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Чехословакия

Богуслав Качиньский

Последняя встреча с Алоисом Хабой

Алоис Хаба, его супруга и Богуслав Качиньекий около четвертитонового рояля

Содержание