том, последовательно ли раскрывает данная постановка систему символов в опере, то мы уже не вспоминаем, что вскоре после кончины Бартока публика вообще не различала эти символы. Кто бы мог в то время подумать, что при новой постановке «Деревянного принца» начнутся споры об интерпретации музыки, что зрителю верность партитуре окажется дороже зрелища? Кто бы тогда поверил, что эти сценические произведения будут радовать венгерскую публику и усилят положительное впечатление от зарубежных выступлений нашего оперного театра? Если раньше исполнение каждого сочинения Бартока приходилось «обставлять» произведениями великих классиков, то сегодня уже сам он служит «приманкой» в концертах современной музыки.

Может быть, все дело лишь в существующем во все времена сопротивлении новому? Но такое объяснение, прельщающее своей легкостью, чересчур упрощает проблему; в конечном счете оно приводит к обманчивому утешению: «со временем все образуется». Мы же думаем, что достигнутые результаты — следствие сознательной и весьма планомерной воспитательной работы. Одно из доказательств тому — общественный престиж, окружающий музыку Бартока: стало в известном смысле модно любить ее и неприлично — ругать. Не будем строги: настоящему искусству такой наивный снобизм не повредит. Более того, в подобной атмосфере сопротивление постепенно превращается в старательное внимание, а затем в понимающую симпатию, способствуя общему развитию слушательского вкуса.

Этот процесс я сама в прошлые годы пыталась «поймать» с помощью анкет. По моим наблюдениям, состав сопротивляющихся в настоящее время не однороден. Сильно упрощая, их можно разделить на две группы: на благонамеренных и тех, кто упрямо и гневно сопротивляется. Среди благонамеренных можно, в свою очередь, обнаружить определенные градации. Одни хотят понять эту музыку, но их вкус и все существо противятся ей; они не находят у Бартока мелодии, и это их смущает; они не понимают его языка, а значит, не воспринимают и мысли. Другие, напротив, отвергают его идеи; они понимают их, но им чужда их тревожность, они боятся возникающих проблем, ищут в музыке некую гармонию, успокоение. Нет нужды подчеркивать здесь ошибочность подобных представлений, однако нет причин и сомневаться в возможной эволюции благонамеренных. В этом слое слушателей сопротивление ощущается с наименьшей силой, и когда под влиянием смежных искусств они постепенно обнаруживают в прежнем «хаосе» подлинную гармонию и красоту, то убеждаются, что музыка Бартока классическая, без вычурности. Анализируя анкеты, я обнаружила, что большинство благонамеренных ставит чувство выше разума. Точнее, тот, кто находит музыку Бартока близкой, в большинстве случаев ссылается на свои чувства, а кто считает ее далекой, апеллирует к барьерам смысла.

Каково же отношение послевоенных поколений к Бартоку? Правильнее всего было бы назвать это отношение естественным. Они усвоили его музыкальный язык, предыдущему поколению еще казавшийся непонятным; им представляются естественными его мелодии, гармония, ритмика, тот мир, который они отражают. Золтан Кодай хорошо понимал, что новой венгерской музыке будет необходима аудитория, и теперь у нас на глазах зреет урожай, взращенный на ниве его педагогических методов. Ребенок, воспитанный на венгерской народной песне, на школьных песенных упражнениях Кодая, — независимо от того, привили ли ему любовь к серьезному музыкальному искусству или нет, — воспринимает творчество Бартока и Кодая с такой же чуткостью и уверенностью, как и родной язык.

Не могу удержаться, чтобы не рассказать об экспериментальном концерте современной музыки, проведенном в 1969 году в Дьёре. В числе других сочинений прозвучали, в частности, в первом отделении «Хиросима» Пендерецкого, во втором — Дивертисмент Бартока. Дирижер давал пояснения к исполняемым произведениям. Он рассказал, при каких обстоятельствах возник Дивертисмент, подчеркнул, что сочинение создано накануне войны, в атмосфере ее приближения. В анкетах, которые роздали на концерте, молодежь не только отвечала на альтернативно поставленные вопросы, но и дополняла свои ответы пространными замечаниями. Прежде всего поразило, как мало молодых людей слышало это произведение до концерта по сравнению с более пожилой публикой. Однако еще сильнее поразила непоколебимая уверенность суждений у представителей возрастной группы до двадцати лет: молодежь, почти без исключения, говорила о классичности Бартока. Я должна добавить, что концерт выявил также признание Бартока в кругу ранее чуждавшихся его «взрослых» слушателей. Но если часть взрослой публики открыла кристальную чистоту бартоковской музыки, то молодежь почти не ощущает композитора своим современником: для нее он такой же классик, «как Вивальди», она не слышит в его музыке атмосферы надвигающейся войны, того «шока», «ужаса», «трепета», которые удерживают некоторых благонамеренных взрослых от наслаждения Бартоком и которые молодые находят в сочинении Пендерецкого. «Я не знаю, что такое война, — написал в анкете один студент, — но у Пендерецкого я ее понимаю».

Экспериментальный концерт в Дьёре дал также интересные количественные результаты. На вопросы анкеты ответили 24,4 процента слушателей. Из них не слышали или не любили Дивертисмент 44,1 процента (почти половина). Однако всех опрошенных концерт безусловно приблизил к Бартоку. Только 4,3 процента остались к нему равнодушными, но их ответы тоже весьма характерны: «Мы его (Бартока. — М. Ф.) еще не проходили»; «Мне следует лучше познакомиться с Бартоком». Я не хотела бы по этим единичным наблюдениям делать далеко идущие выводы, но все же мне кажется, что необходимо обратить внимание как на запросы молодежи, так и на ответственность школьных преподавателей музыки; ведь именно шестнадцати-семнадцатилетние школьники наслаждаются Бартоком без всякого сопротивления.

В 1970 году Венгерское радио объявило музыкальный конкурс для учащихся средних школ. Соревнующимся были предложены вопросы, на которые невозможно найти быстрый ответ ни в словарях, ни в монографиях. На вызов откликнулись ученики ста пятнадцати школ. Они узнавали звучавшие отрывки, разбирали эти произведения. Одна команда из провинции не взялась за разбор из-за того, что не имела партитуры, — она не хотела быть поверхностной. Была и такая команда, которая оправдывала свои импровизированные ответы тем, что большая часть учеников занята на сборе винограда. Этот продолжительный конкурс, проходивший на уровне, приближающемся к знаниям специалистов, продемонстрировал, насколько глубоко и серьезно разбираются (и стремятся разбираться) молодые люди в музыке. Особенно же отраден тот факт, что публика завтрашнего дня уже сегодня считает важным углубиться в творчество Бартока. Через двадцать пять лет после смерти великий венгерский композитор вернулся на родину, где встретил понимание у людей, живущих в свободном обществе.

Перевел с венгерского А. Сабадош

АЛЖИР

Е. Эпштейн

Первые шаги

Утомительная голубизна Средиземного моря вдруг обрывается. Самолет заваливается на одно крыло, открывая панораму белоснежного города, террасами сбегающего по склонам гор к широкой бухте. Это Алжир. Самолет подруливает к зданию аэропорта. Мы спускаемся по трапу, вдыхая теплый воздух, густо настоенный на ароматах каких-то африканских экзотических растений.

Пограничный чиновник без особой тщательности разглядывает наши красные паспорта, шлепает печати и весело подмигивает:

— Туристы?

— Нет, артисты, — улыбаемся мы в ответ.

— О!

Чиновник явно озадачен: для него понятие «артисты» связано со значительно большим числом людей, тем более что незадолго до нас в Алжире гастролировал ленинградский балет. Наша же артистическая группа состоит всего из трех человек: пианистки Маргариты Федоровой, скрипача Владимира Малинина и автора этих строк. Столь малочисленный состав, по-видимому, не внушает чиновнику уважения. Мы прилетели в Алжир на гастроли. Концерты камерной музыки здесь пока еще не частое событие. Ну что ж, тем интереснее будет выступать.

Еще не покинув аэродром, попадаем в объятия нашего коллеги скрипача Игоря Фролова, некоторое время назад приехавшего сюда с группой советских музыкантов. В порядке дружеской помощи они преподают в алжирских музыкальных учебных заведениях — в Национальном институте музыки, в музыкальной школе Будуау (городок, расположенный поблизости от столицы). Возглавляет группу композитор Рауф Гаджиев. Он ведет в Институте музыки курс теории и, кроме того, намерен написать первую алжирскую оперетту.

Помимо своей основной педагогической деятельности наши музыканты сразу же включились в активную концертную жизнь. Они регулярно выступают в клубе Советского посольства, в Культурном центре, в Национальном театре. Их концерты проходят всегда с большим успехом, отмечаемым и прессой.

Обо всем этом мы узнали вечером в день нашего приезда, побывав в гостях у наших земляков, которые живут в Сите — своего рода алжирских Черемушках, в новом, недавно заселенном доме.

...С этим изящным, изысканно вежливым молодым человеком мы познакомились в антракте нашего концерта. Только что выступил Владимир Малинин, и теперь в маленькой артистической комнате он с удовольствием выслушивал комплименты восторженного посетителя. Причем это были не просто общие слова, а впечатления вполне квалифицированного слушателя, понимающего толк в скрипичной музыке. И не удивительно: Бен-Али — так звали молодого человека — сам скрипач, играющий в народном оркестре, и студент Национального института музыки. Человек с нелегкой и интересной судьбой, во многом типичной для людей сегодняшнего Алжира.

При колониальном режиме алжирской молодежи было очень нелегко пробиться к музыкальному образованию. В консерваторию (по нашим стандартам — музыкальную школу) принимали лишь французов и отпрысков тех богатых алжирцев, которые заискивали перед колонизаторами. Бен-Али начал учиться игре на одном из самых старинных арабских инструментов — лютне. Музыкально одаренный от природы, он вскоре уже великолепно владел искусством импровизации, и — кто знает? — может быть, ему была уготована карьера виртуоза-лютниста, если бы в восемнадцать лет он не увидел и не услышал впервые скрипку. С тех пор профессия скрипача стала его страстной мечтой. Какое-то время он занимался самостоятельно, а затем на способного юношу обратил внимание единственный в ту пору профессиональный педагог в Алжире Вироваи (ученик Губая, лауреат довоенного конкурса скрипачей в Брюсселе). Но началась война, развязанная оасовца-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

АЛЖИР

Е. Эпштейн

Первые шаги

Содержание