Выпуск № 6 (403) | 1972 - страница 37

(составившие впоследствии op. 4) и среди этого «Мольбы», от которых тоже не осталось следов и которые я теперь не могу вспомнить. Играл я прилично, во всяком случае, бойко. Успех был довольно большой, я сказал бы, пожалуй, неожиданный. После окончания концерта многие приходили в артистическую и пожимали мне руку. Но я тогда был заинтересован усовершенствованием своей фортепианной игры и больше переживал удачное выступление у Винклера, на котором присутствовала вся консерватория, чем выступление где-то в Реформатском училище перед «современниками» и музыкантами, большинству которых я уже раньше играл мои пьесы.

Все же это было мое первое выступление как композитора, и о нем вскоре появились заметки в газетах (о консерваторских вечерах, конечно, ничего не писалось).

Глава 113-я (1909 год)

Новость о том, что Скрябин сочинил новую большую симфоническую вещь, заинтересовала многих. Перебрасывались слухами, что она написана для огромного оркестра и что она более передовая, чем «Божественная поэма», Мясковский сказал:

— Сегодня вечером пойдемте слушать «Поэму экстаза» Скрябина. Так называется его новая симфония.

— Позвольте, ее же первое публичное исполнение объявлено у Беляева 16 февраля.

— Да, но, кажется, партитуру уже напечатали, а разучить музыку в беляевском оркестре Блуменфельд не успел. Вот Варлих и схватился за нее. Кроме того сегодня будет, кажется, закрытый концерт по контрамаркам, так что никакого первого публичного исполнения не произойдет⁷⁰.

Варлих был декоративным, пожилым, но весьма живым дирижером Придворного оркестра. Оркестр при дворе играл на дворцовых балах, в остальное же время оставался относительно свободным. Поэтому, главным образом, ради поддержания оркестра в форме организована была серия симфонических концертов «для общего пользования». Оркестр и дирижер были хороши, но концертный зал, переделанный из бывших царских конюшен, тесен и страдал отвратительной акустикой, тем более, когда исполнялась пьеса для большого оркестра.

Сидя рядом с Мясковским, мы глотали «Поэму экстаза» с величайшим интересом, но местами были озадачены новизной музыки. Ждали мы, так сказать, усовершенствованной «Божественной поэмы», которую знали хорошо и любили, между тем и гармонический и тематический материал, и манера вести контрапунктические голоса — были совсем новыми. Скрябин, главным образом, старался найти новые основы гармонии. Принципы найдены были очень интересные, но, по мере их усложнения, повисали у Скрябина как камень на шее, затрудняя выдумку его в области мелодики и, главное, в области движения голосов. «Поэма экстаза» все же была, вероятно, наиболее удачным его произведением, потому что здесь все элементы в манере сочинять, по-видимому, уравновесились. Но сразу сообразить, чего он хотел, было трудно.

16 февраля «Поэма» была повторена под управлением Блуменфельда в Колонном зале [Дворянского собрания]. Если мы с Мясковским возвращались из царских конюшен после первого исполнения озадаченными и стараясь сообразить, куда направляется путь скрябинского творчества, то после второго исполнения, когда перед нами в Колонном зале раскинулся и широко зазвучал скрябинский оркестр, новый в своих замыслах, гармониях и контрапунктах, мы шли, восклицая: какая гениальная вещь! — мнение, которое пришлось позднее чуть-чуть сбавить, когда промелькнула интеллигентская холодность в иных скрябинских «взлетах».

Из Главы 115-й (1909 год)

Как-то в январе 1909 года меня подозвал к себе помощник инспектора и сказал:

— Вас желает видеть директор.

Это могло быть и хорошо, и нехорошо. Я отправился немедленно. Глазунов проговорил, как всегда, негромко и не очень ясно:

— Мне удалось найти способ сыграть вашу симфонию. Через месяц в Придворном оркестре Варлих будет проигрывать мою новую пьесу, на что уйдет полрепетиции. Другую половину он сможет дать для вашей симфонии. У вас расписаны партии?

— Нет еще. Но я, вероятно, смогу это сделать.

Я знал, что переписка партий стоит дорого, но родители обещали заплатить.

— Смотрите, после переписки проверьте все партии и просчитайте такты между цифрами, — прибавил Глазунов, — а то переписчики часто путают, и тогда, вместо удовлетворения от слушания симфонии, вы получите сплошное огорчение, когда оркестр заиграет фальшиво или врозь.

— Да, конечно, — ответил я, согласный на все.

— А кому бы вы посоветовали дать переписать?

— Ну, поручите хоть Кеку, Кек опытный переписчик и не раз работал для Римского-Корсакова. Адрес вы найдете у швейцара консерватории.

Я поблагодарил Глазунова и как на крыльях полетел за симфонией, а с нею к Кеку. Кек оказался дельным и очень бодрым переписчиком, хотя и ужасно дорогим. Ноты Кек переписывал верно и четко, но мою фамилию он слышал впервые и на некоторых партиях написал «Симфония Прохорова». Хорошо хоть, что в свое время он писал Римский-Корсаков, а не Ипполитов-Иванов, а то Римский мог рассердиться.

Кек был аккуратен и вскоре доставил мне для корректуры половину партий, а затем и другую. Но тут я простудился и лежал с температурой. Мясковский пришел на помощь и взялся проверить часть партий. Корректировал он внимательно и быстро и в этом отношении выгодно отличался от некоторых других композиторов, например от Скрябина или Стравинского. У Скрябина, я помню, в одном из первых опусов, с которым я познакомился, в Десяти мазурках, я нашел кучу опечаток, а со Стравинским это случалось постоянно. Когда издавали одну из больших вещей, пришлось через несколько дней после ее выхода в свет печатать и вклеивать errat'y, а через несколько недель после вклеивания errat'ы печатать errat'y к errat'e. [...]

Через неделю после того как все партии были проверены и я доложил об этом Глазунову, он сообщил мне, что исполнение симфонии состоится на закрытой репетиции 23 февраля (8 марта) и что я могу пригласить на нее близких друзей и родных (не очень много). Партитуру надо передать Варлиху заранее, дабы он с нею ознакомился. [...]

Встретив Варлиха в концерте, я спросил, когда передать ему партитуру? Варлих ответил:

— Можно прямо принести на репетицию, на которой мы будем играть ее. Я много дирижировал незнакомых партитур и, вероятно, продирижирую ее с листа.

Меня это удивило и с другой стороны обрадовало: вот какой опытный дирижер! Но, вероятно, тонкостей в исполнении не будет...

На исполнение пришли: отец, только что приехавший из Сонцовки в Петербург, мать, сестра ее — тетя Катя Раевская, кузина Катя Игнатьева и кузен Андрей Раевский (он в свое время «ставил» моего «Великана»⁷¹, изображая оркестр, и вообще отличался музыкальностью), затем, конечно, Мясковский и Захаров; с последним я все более дружил за последнее время. Кроме того во втором ряду сидел Глазунов. Я сам сидел около Мясковского дальше в зале.

Варлих играл симфонию в правильных темпах, о которых он предварительно справился у меня, останавливаясь там, где оркестр разъезжался. Но никаких динамических оттенков, ни вообще нюансов не было и в помине: симфония под его палочкой звучала грубовато. На другой день я записал в дневнике об ее исполнении и звучании довольно подробно; сейчас же подробности забыл. Помню только, что контрапункт в побочной партии, которую я поручил двум тромбонам, звучал ужасно резко, как будто вбивали гвозди. Глазунов даже встал и попросил тромбонистов играть на нюанс слабее: это было у меня еще раньше написано в партитуре, только ни оркестровые музыканты, ни Варлих не обратили внимания. Заключительная страница финала, которую я считал кружевною, тоже была сыграна mf вместо р, отчего замысел ее пропал. Захаров толкнул меня в бок во время хода от главной партии к побочной в первой части: ход с ползущими терцквартаккордами ему понравился. Самым же приятным сюрпризом было то, что по окончании симфонии ее всю повторили от начала до конца. «Я цеплялся за каждую ноту», — записано в моем дневнике. Повторили ее не для меня, а для барона Штакельберга, начальника оркестра, шикарного и довольно подвижного генерала с подусниками и живыми манерами⁷², пришедшего в зал к концу репетиции. Когда я подошел, чтобы поблагодарить Глазунова, Глазунов представил меня генералу, шепнув:

— Поблагодарите за исполнение барона, а потом Варлиха, — что я и сделал. [...]

Возвращаясь домой, я соображал: каков же был результат для меня от прослушивания симфонии? Вероятно, приблизительно такой: я понимал, что оркестр хороший, но понимал также, что он сыграл грубо; я понимал, что симфония оркестрована не то чтобы плохо, но понимал также, что если выучить с оркестром внимательно и с пониманием, то можно было добиться вполне приличного звучания этих мест. Но насколько все это наивнее, чем «Поэма экстаза» Скрябина! Словом, я вернулся домой не сияющий и совсем не удовлетворенный.

Надо писать новую симфонию.

Глава 116-я (1909 год)

Однажды Каратыгин сказал, что появился очень способный пианист Иованович, который будет выступать в концерте и которому они рекомендуют сыграть группу моих пьес. Сейчас надо дать ему ноты, а через неделю мы встретимся и он поиграет мне, чтобы установить характер исполнения. В самом деле, я вскоре получил следующее письмо:

«Милостивый государь Сергей Сергеевич,

В. Г. Каратыгин вероятно Вам сообщил, что мы увидимся с Вами у него в понедельник

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Глава 113-я (1909 год)

Из Главы 115-й (1909 год)

Глава 116-я (1909 год)

Содержание