Выпуск № 6 (403) | 1972 - страница 36

Черепнин просто-напросто превосходно преподавал музыкальную сторону, а чисто техническая сторона дирижирования у него иногда хромала.

Я поблагодарил Канкаровича за приглашение заняться дирижерством и на следующий день в условленный час явился. Канкарович жил у старшего брата в квартире, показавшейся мне почти что щегольской. Сам он имел в своей комнате пюпитр для дирижирования, который он тотчас же выдвинул. Выбрав из коллекции дирижерскую палочку одну и предложив мне другую, он стал в позу перед пюпитром.

— Вот видите, — сказал он, — прежде всего почувствуйте связь с оркестром, который сидит вокруг вас. Не ощущая такой связи, вы ничего не можете сделать, как дирижер.

Он прозанимался со мной час или около этого, поставил меня самого за пюпитр, заставил меня вымахивать трудные такты вроде 6/4 или 12/8, и я чувствовал большую пользу, что ему и высказал, уходя и благодаря его за «просвещенную дружбу».

Я совсем не хочу сказать, что от занятий с Канкаровичем была польза, а от Черепнина не была. От Черепнина я получил очень много, но, главным образом, по общей музыкальной линии, по которой он был много значительней, чем Канкарович. Однако хотелось, чтобы Черепнин занялся поподробней с каждым отдельно, объяснил технику отношения с оркестром и так далее. Но его чисто музыкальные объяснения были всегда интересны. Однажды я встретил Черепнина на репетиции к концерту Зилоти, где исполнялся скрипичный концерт Брамса⁶⁴. Этот концерт я слышал в первый раз и не очень оценил его. Черепнин удивился:

— Как же, ведь вы приготовили g-moll'ную рапсодию Брамса к ученическому вечеру⁶⁵ и говорили, что хорошо относитесь к музыке Брамса?

— Рапсодия мне нравится, но «музыку Брамса» как таковую я слишком мало знаю. В скрипичном концерте же: гармония? — довольно обыкновенная; контрапункт? — рисунок есть, а собственно контрапункта мало; инструментовка? — кое-что интересно сделано, но вообще не ярко; мелодия? — только изредка.

— Концерт вам надо еще раз внимательно послушать и посмотреть партитуру. Вы поймете тогда, что это абсолютно чистая музыка. Ее нельзя развинчивать по винтикам и затем рассматривать, хорош ли каждый из них; но надо понять, что это музыка кристальной чистоты и льется как чудный родник.

На меня такое объяснение произвело впечатление. Я стал внимательней относиться к Брамсу и мало-помалу полюбил именно за чистоту льющейся музыки.

Глава 103-я (1908–1909 годы)

Другие интересные разговоры с Черепниным возникли вокруг Чайковского в связи с прошлогодней постановкой в консерватории «Евгения Онегина».

— Вот Тургенев очень любил музыку Чайковского, — говорил Черепнин, — а как ругал его за либретто к «Онегину»! Сам Онегин, по его мнению, в опере совсем не очерчен, опера должна бы называться не «Евгений Онегин», а «Татьяна Ларина». Ленский тоже совсем не то, что задумал Пушкин. В одном черновике Пушкин даже назвал Ленского «крикуном», а у Чайковского — какое-то клубничное варенье! И ария Ленского у него с чувством и всерьез, тогда как у Пушкина это род карикатуры на путанного поэта того времени («Так он писал темно и вяло»).

— А Татьяна? — спросил я.

— Татьяна сделана хорошо, кроме «Пускай погибну я», что скорее для каскадной певицы, чем для молодой девушки из приличного дома. После некоторой остановки в разговоре я вернулся к заинтересовавшему меня вопросу:

— Вот и деревенская глушь в первой картине сделана не очень-то по-русски...

— Что вам не нравится?

— Возьмите первые четыре такта, подход к «Слыхали ль вы» — ведь это из первой части второго концерта Сен-Санса (подход к репризе первой части) и даже в том же тоне g-moll и с той же легкой меланхолией.

— Разве Сен-Санс написал этот концерт до «Онегина» Чайковского?

— На десять лет раньше: смотрел в словаре. И потом после «Слыхали ль вы», когда идет ансамбль «Привычка свыше нам дана», то это тоже не подумаешь, очень ли русский стиль, скорее итальянский. А вот сцена посещения Татьяной пустого дома Онегина, — по-моему, это самая поэтичная сцена у Пушкина, а Чайковский взял и выпустил ее...

Позднее я не раз возвращался к этой мысли и хотел написать сцену в покинутом доме Онегина⁶⁶, разумеется в стиле Чайковского.

На следующем уроке разговор о том же композиторе возобновился. Черепнин говорил:

— В раннем творчестве Чайковского, в первых двух симфониях, в «Черевичках», частью в «Евгении Онегине» выявилось замечательное направление, в котором много очарования в гармонии и мелодии. Затем на половине его жизни оно стало исчезать.

Оставшись один, я долго думал, что это за моменты, о которых говорил Черепнин. Мало-

помалу я решил, что это могут быть: начало Первой симфонии; побочная (синкопированная) партия в финале Второй симфонии; «Цвела яблонька в садочке» и «Что мне мать и отец» в «Черевичках» (последняя введена и в увертюру, но очень неловко, слишком сконденсированно, то есть не хватает чего-то, что могло бы развернуть ее во всю ширь); начало «Евгения Онегина» и С-dur'ное начало и конец «письма» (на ³/₄)

Когда я упомянул Черепнину про «Черевички», он сказал, возвращаясь к бывшему у нас однажды разговору:

— Вот Римский-Корсаков всю жизнь хотел написать оперу на этот сюжет, но стеснялся, боясь, что сюжет уже занят, что этим он может обидеть Чайковского, написавшего два варианта оперы на этот сюжет. Когда же Чайковский умер, Римский-Корсаков сразу взялся за «Ночь перед Рождеством». И что получилось? Получилось, что все фантастические места вышли у него интересней, а в лирических местах все же у Чайковского теплее.

— Вот и надо выбрать все лирические места от Чайковского, оставив все фантастические, как у Римского-Корсакова: получится превосходная опера от начала до конца!

Черепнин промолчал и только улыбнулся, как улыбаются незрелому оппоненту.

— Не думаю, чтобы эти две половины соединились... — сказал он и перевел разговор на другое.

Из Главы 104-й (1908–1909 годы)

В фортепианном классе Винклера занятия продолжались, как будто никаких страшных экзаменов прошлой весной не происходило; но занятия техникой принесли мне пользу, они укрепили мои пальцы, и я мог приняться за более интересные вещи. Винклер был внимателен и музыкален, но я иной раз начинал ощущать, что если не перерос, то во всяком случае дорос до него: хотя Винклер был отличный музыкант, но у него, как у профессора, не хватало ни техники, ни тонкости фразировки, чтобы вести более подвинутых учеников. Вскоре он сообщил мне, что 22 ноября (5 декабря) я должен выступить на ученическом вечере⁶⁷ с тремя вещами: Первым этюдом Шопена, Рапсодией g-moll Брамса и C-dur'ным (с аккордным стаккато) этюдом Рубинштейна, который, кстати, сразу пошел у меня довольно лихо. Я никогда не пользовался кистевым стаккато, которое мне казалось не заслуживающим доверия, а играл аккорды с абсолютно твердой кистью. Винклер подошел справа, подошел слева и, рассмотрев мою манеру играть Рубинштейна, сказал:

— Хорошо. Играйте так, если у вас такой прием выходит.

Наступил ученический вечер. Выйдя на эстраду, я слегка волновался, но недолго: успокоился потому, что хорошо выучил все три вещи. Лучше (напористей) всего сыграл этюд Рубинштейна. Твердая кисть вывезла. Народу было много, и я имел успех.

Захаров взял меня под руку и отвел в сторону:

— Вам нечего больше делать у Винклера. Переходите к Есиповой⁶⁸.

Известная пианистка Есипова считалась лучшим профессором в консерватории. Захаров сам недавно перешел к ней и был очень горд.

— Она сидела в первом ряду и улыбалась, когда вы играли, — продолжал он. — Думаю, что Есипова вас примет, хотя, вообще говоря, попасть к ней в класс чертовски трудно.

В это время подошел Винклер и поздравил меня с удачным выступлением. Он сиял, точно отражая успех своего ученика. Мне стало совестно, будто я продаю его за его спиною.

Но на другой день сказал мне Мясковский:

— Говорят, вы шикарно сыграли вчера на вечере? Уходите-ка вы от Винклера. Он ничему вас не научит. Захаров в добрых отношениях с Есиповой: пусть он поговорит с ней, согласна ли она принять вас, а Винклер больше годен для контрапунктистов, у которых не гнутся пальцы за клавиатурой... [...]

Становилось ясно, что Винклер хороший, но не очень значительный человек и почти никакой пианист; что он значительней как теоретик, чем как профессор фортепиано, и когда ему иногда приходится выступать в ансамблях, он до того волнуется, что страшно на него смотреть (я недавно присутствовал на его выступлении в трио). Есипова же — мировая знаменитость и класс ее — это гвардия в консерватории.

Из Главы 105-й (1908 год)

Вечер Современной музыки, в котором я выступал, состоялся, как я уже говорил, 18 (31) декабря 1908 года в довольно скромном концертном зале Реформатского училища. Это был сорок пятый концерт Современной музыки, восьмой сезон их существования. Первое отделение состояло из посмертных изданий Грига. Во втором отделении, кроме Мясковского и меня, в программе имелись вещи моих профессоров: Витоля, Черепнина и Танеева. Были еще Скрябин и Метнер, но их исполнение не состоялось по болезни пианистки⁶⁹. Из моих вещей первым номером шла «Сказка» (впоследствии ор. 3), далее «Снежок» (который ныне наполовину растаял), «Воспоминания», «Порыв», «Отчаянье» и «Наваждение»

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Глава 103-я (1908–1909 годы)

Из Главы 104-й (1908–1909 годы)

Из Главы 105-й (1908 год)

Содержание