гическим рассказом о горе матери скрывается повесть о страданиях всего порабощенного народа, и песня-лозунг «Поднимись и воскликни «Нет!» с ее откровенно-патетическим призывом к борьбе.

В венок национальных орнаментов, украсивший этот концерт, естественно вплетаются и такие лирические откровения композитора, как романсы на слова Сильвы Капутикян, давно уже ставшие классическими образцами советского романса, вошедшие в репертуар многих певиц. Новая встреча с двумя новеллами из этого цикла («На озере» и «Качайтесь, каштаны») еще раз подтвердила их непреходящую с годами ценность. (Все названные выше произведения великолепно исполнила Н. Исакова в сопровождении Е. Брук).

На вечере мы услышали и ранние романсы Левиной на слова Лермонтова. Музыка романсов «Сосна», «Горные вершины», «Альбомное стихотворение» написана с ощущением философского подтекста стихотворений (в этом ключе спел их и С. Яковенко, аккомпанировала Л. Павлова).

Особое место в творчестве композитора занимают миниатюры «про детей». Левина умеет увидеть в любом явлении жизни, пусть самом обыденном, невзрачном, что-то очень интересное, порой лучезарное — увидеть как бы ребячьими глазами. В цикле «Акварели» и в более поздних «Картинах» (на слова Э. Мошковской) и композитор, и поэтесса великолепно передают детскую непосредственность, порывистость... (Фрагменты этих циклов прозвучали в исполнении Н. Исаковой, А. Яковенко и С. Яковенко.)

Широкую известность в детской аудитории получили незамысловатые, но столь же яркообразные «Матрешки» и «Неваляшки». (Их спела А. Яковенко.)

Камерное инструментальное творчество в концерте представили Поэма, «Колыбельная-сказка» для виолончели и фортепиано и Соната C-dur для скрипки и фортепиано. (Исполнители — Е. Альтман и Р. Брановская, О. Каган и В. Сканави.) Произведения эти как нельзя лучше передают светлое мировосприятие автора. Их мелодическая выразительность и юношеская устремленность необычайно подкупили аудиторию.

Авторский вечер Зары Левиной прошел с большим успехом. Ее творчество — это действительно «пропаганда через музыку», как отметил во вступительном слове — теплом и очень убедительном — музыковед Г. Поляновский. Пропаганда идеи любви к человеку, любви к жизни (во многих ее проявлениях).

В концерте прозвучали произведения разных лет. Все они связаны не только стилистически. Главное, что их объединяет — необычайная, неиссякаемая молодость их творца, властно вовлекающего в свой непосредственный и ясный мир каждого, кто соприкасается с ним.

И. Чалаева

Три стиля исполнения

Ценителям музыки хорошо известно имя М. Лубоцкого — не только великолепного виртуоза, в совершенстве владеющего техникой игры на скрипке, но прежде всего глубокого и вдумчивого музыканта. Я затрудняюсь сформулировать, в чем же заключается индивидуальность Лубоцкого. Пожалуй, в двух словах его можно определить как музыканта-мыслителя. Слушая его исполнение, ни на минуту не задумываешься над тем, чем его трактовка отличается от трактовок других интерпретаторов; ощущаешь музыку как таковую, когда обнажается ее истинная сущность, не замутненная побочными (ненужными!) привходящими свойствами (иной раз они идут от слишком настойчивого желания артиста раскрыть свое «творческое» я). Полное подчинение воле композитора, его законам и предписаниям, самозабвенное служение искусству, требующее огромной сдержанности и самоограничения, — никакого исполнительского произвола! И вместе с тем — не просто исполнение как выход энергии и темперамента, а художественная интерпретация, проверенная на весах трезвого расчета, глубокой мысли, высокой интеллектуальной культуры. Все это не так-то часто можно встретить в игре многих дипломированных виртуозов.

Пробный камень, на котором проверяются качества настоящего музыканта, — это музыка Моцарта. Интерпретация ее — задача труднейшая из трудных. И быть может, потому, что эта музыка словно бы «не терпит» особого «индивидуального» прочтения, которое зачастую разбивает вдребезги отточенные и изящные конструкции моцартовских сочинений.

В интерпретации М. Лубоцкого и его постоянного ансамблиста пианистки Л. Едлиной сонаты Моцарта предстают как осмысленная, проникновенная беседа, участники которой

прежде всего стремятся понять суть предмета. Исполнители избегают стилизации под рококо, где музыка превращается в затейливое плетение кружев или подобие старинного танца с его изящными приседаниями. Даже быстрые эпизоды, особенно чреватые такой опасностью, оказались лишенными жемчужной бриллиантности, виртуозного щегольства. Стремительные пассажи звучали так, будто их не проигрывали, а продевали. И при этом никакого отклонения от темпа: строгость ритма, отчетливость каждого тона, осмысленность фразировки. Но и никакой моторики: напротив, чудесное, истинно моцартовское поющее staccato, лишенное оттенка суховатости.

Удалось избежать исполнителям и другой крайности — излишней романтизации моцартовской лирики. Такая опасность тоже была весьма реальна, ибо в удивительных по смелости гармонических сдвигах великолепного Andante из Семнадцатой сонаты A-dur нетрудно ощутить нечто шубертовское — живые истоки раннего романтизма. И стоило бы только дать побольше экспрессии, усилить контрасты динамических оттенков, как тонкий намек превратился бы в прямую параллель.

Великая вещь — чувство меры! Начну хотя бы с того, что исполнители сузили диапазон шкалы громкостей, простирающейся от тонкого pianissimo (но не доходящего до еле слышного замирания) до умеренного forte в кульминациях. Было ли это связано со стремлением перенести слушателя в обстановку камерного салона позапрошлого столетия с его непременной принадлежностью — клавесином? Не думаю. И здесь первопричиной оказалась сущность самой музыки. Когда, например, в упоминавшейся медленной части Сонаты A-dur возникает характерное моцартовское омрачение, то сдержанность в его воспроизведении дает поразительный эффект, словно речь идет о самой сокровенной, глубокой мысли, не выступающей открыто, обнаженно, сентиментально. И сразу становится очевидной интеллектуальная природа искусства Моцарта, характер размышления, осмысленной речи, которую можно слушать и слушать, не уставая, до бесконечности.

Не скрою, что скрипач в этом дуэте играет ведущую роль. Он задает тон исполнению, определяет его характер. Одним словом, он — руководитель ансамбля. Однако едва ли ему удалось бы добиться успеха без столь тонко и всесторонне понимающего его замыслы партнера — Л. Едлиной. Ибо сыгранность этого дуэта поистине феноменальна. Она проявляется не только в эпизодах «согласия», например при ведении темы в терцию или унисон. Ее чувствуешь и тогда, когда исполнители по очереди досказывают начатую фразу или вступают друг с другом в состязание.

Несколько слов о других сонатах Моцарта, исполненных артистами. Пятнадцатая, B-dur, была сыграна первой, и это придало ей особое положение. Ведь именно она познакомила слушателя с особенностями интерпретации, о которых шла речь выше. Отмечу удивительное звучание финала, где совершенно не ощущалась казалось бы свойственная классическим рондо игривость, а скорее царило оживление, окрашенное в тона серьезности размышления (несмотря на быстрый темп!). Атмосфера камерности в истинном значении слова, предполагающего проникновенность и глубину тона, свойственные интимной беседе, господствовала во всем сочинении с первого до последнего такта. В двухчастной Четвертой сонате e-moll я бы также выделил финал, где тонко запечатлена поэзия старинного доклассического менуэта. В открывающем цикл минорном Allegro меня особенно поразили контрасты певучих тем и остро-отточенных пунктирных ритмов. Вообще ритмическая синхронность достигла у концертантов ювелирной чистоты и точности хода часового механизма. Но быть может, наиболее впечатляющим оказалось исполнение А-dur’ной сонаты, о которой я уже говорил...

Второе отделение концерта было посвящено музыке нашего столетия. Конечно, не приходилось сомневаться в том, что и здесь исполнители продемонстрируют высокое мастерство. И все-таки, как прозвучат после Моцарта сочинения нового времени, смогут ли они выдержать столь невыгодное для них соседство?

Скрипичная соната Дебюсси при всех ее привлекательных качествах, мне кажется, не относится к числу лучших творений великого француза. И надо сказать, даже отличное исполнение не смогло придать музыке блеск. Впечатление некоторой бледности полностью рассеялось лишь со вступлением второй части, вне сомнений самой яркой в цикле. Артистам здесь удалось тонко передать своеобразное смешение оживленной буффонады с утонченной лирикой. В великолепной интерпретации Лубоцкого и Едлиной я ощутил дух непринужденной игры. Но, как в картинах художников-импрессионистов, за причудливым мельканием отдельных граней проступает законченный, полный глубокого настроения образ.

С музыкой Дебюсси многие привыкли связывать только изысканность, изящество, колоритную звукопись — одним словом, то, что не предполагает волевого, динамического нача-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Три стиля исполнения

Содержание