большинство населения планеты пришло к выводу, что постепенное подавление режимом интеллекта политического оппонента является таким же недопустимым преступлением, как и его физическое уничтожение...»

Некоторое время спустя в той же газете был опубликован рассказ самого Теодоракиса, дополняющий картину его тяжелой жизни в затунской ссылке. Приводим этот рассказ.

Наш дом находится в центре села, на главной улице. Дважды в день я обязан являться на регистрацию в полицейский участок, расположенный высоко на горе. Я очень утомляюсь от восхождения, но когда я попытался прекратить этот ритуал, меня подвергли таким репрессиям, что пришлось уступить. В моем распоряжении остается еще одно — последнее средство борьбы — объявить голодовку. Когда станет совсем невмоготу, вынужден буду к нему прибегнуть.

Денно и нощно у двери моего дома дежурят двое стражей, третий страж патрулирует улицу. Когда я выхожу из дому, один из них сопровождает меня справа, другой — слева. Если я захожу в деревенскую кофейню, они не отстают от меня ни на шаг.

Мое общение с местными жителями ограничено только двумя-тремя людьми, которым жандармы доверяют. Темы моих бесед даже с ними строго ограничены — разрешается разговаривать только о самых тривиальных вещах. Если какой-нибудь другой житель деревни просто здоровается со мной, его немедленно вызывают на допрос.

Предписанный мне режим становится все более суровым. В начале нашего пребывания здесь мне разрешалось выходить из дому, как только мне этого хотелось. Теперь мне разрешено лишь четыре часа в день находиться «на прогулке», остальные двадцать часов я обязан сидеть в помещении. А в самые последние дни это время сокращено до двух часов в день. Гулять можно только в пределах деревни, выход за околицу, хотя бы на расстояние 10 метров, строго воспрещается.

И таких «привилегий» меня иногда лишают. Бывает, что без каких-либо объяснений меня запирают в доме. Я не имею никаких прав, никаких возможностей защитить себя и свою семью от произвола властей.

Кстати, за последнюю неделю число моих стражей увеличилось. За каждым моим движением сейчас следят тринадцать жандармов и капрал. А кроме того, местной вооруженной гражданской охране тоже поручено наблюдать за мной.

С тех пор как корреспондент «Sunday Times» Джон Бэрри сумел пробиться в Затуну и встретиться со мной, никакой иностранец уже не сможет сюда проникнуть. Даже пассажирские автобусы, курсирующие в районе Затуны, подвергаются полицейским осмотрам. За много километров до Затуны пассажиров высаживают, проверяют их документы и обыскивают.

Не могу не рассказать о жестокости жандармерии по отношению к моим детям. Когда мы приехали сюда, один из наших стражей заставил моего девятилетнего сына Георгоса на глазах у всей деревни на улице встать лицом к стене и поднять руки. После этого он раздел мальчика догола и приказал в таком виде стоять. Ребенок вернулся домой в состоянии шока, у него до сих пор не прекращаются нервные припадки, и он почти все время плачет. Пришлось отправить его в психиатрическую лечебницу в Афины.

На днях моя жена Мирто захотела позвонить по телефону главному врачу лечебницы, чтобы узнать о здоровье сына. Ей не разрешили это сделать. А вечером губернатор Аркадии (округ, в котором находится Затуна. — Ред.) позвонил мне и спросил, почему я хочу объявить голодовку. Я сказал ему, что это последнее средство борьбы, которое осталось у меня, и я не остановлюсь перед его применением. Тогда он спросил мою жену: «Какого мнения вы о заявлении вашего мужа?» Мирто ответила: «Если мой муж погибнет, я убью обоих наших детей, а затем и себя. Тогда, наверное, вы будете довольны — в вашем распоряжении останутся четыре трупа». Лишь тогда нам разрешили телефонный разговор с больницей.

После блестящего репортажа, опубликованного Джоном Бэрри в «Sunday Times», во всем районе объявили тревогу, многих арестовали, допрашивали, обстановка была очень напряженная и нервозная.

Вслед за этим мой телефон отключили и все имеющиеся в деревне телефоны постигла та же участь. Ко мне закрыли доступ книг и журналов, у меня забрали мой транзистор — последнюю связь с внешним миром.

Теперь снова паника — после того, как английское радио объявило о предстоящей передаче моих «Песен из Затуны». Возможно, нам предстоят новые репрессии. Очень может быть, что на этот раз у меня заберут и магнитофон. С них станется лишить меня и пианино. Тогда им удастся достигнуть цели — заключить композитора в условия полнейшей тишины.

В конце концов мы приучили себя не реагировать ни на что. Моя жена и я рассуждаем так: раз в отношении нас принимают такие драконовские меры, значит, борьба всех наших зарубежных друзей в защиту греческих узников приобретает все большее и большее значение. Никакие репрессии не могут сломить наш дух и нашу стойкость. Напротив, чем нам хуже, тем мы становимся тверже.

В заключение хочу вам сообщить, что здесь, в заточении, я продолжаю выполнять свой долг художника. В Затуне я сочинил еще шесть циклов песен, объединенных под названием «Аркадия». Песни эти посвящены всем людям, верящим в человека, в жизнь, в справедливость, в демократию и в свободу, всем людям, которые обладают волей к борьбе в защиту этих высоких идеалов. Вот чему посвящены все уже написанные мною в последнее время песни и все песни, которые я напишу завтра, и послезавтра, и вообще в будущем.

Я могу смотреть во все четыре стороны горизонта, у меня неприступные армии звуков, и, стало быть, я сам тоже неприступен. Неприступными являются идеи и неприступны те, кто героически защищает их. Неприступны души греков, которые дано воспеть и мне.

— У вас прекрасные танки, — сказал я одному полковнику, — но они еще не могут стрелять по моим песням. Жизнь докажет, что песни будут торжествовать, а танки станут ненужным хламом...

Разрешите мне закончить следующим призывом:

— Стройте, стройте крепко патриотическое единство. Организуйте еще более решительную борьбу за свободу. Нет иного пути, чем путь непримиримой борьбы, чем путь, ведущий к победе. И никогда не должны мы забывать о том, что свободу не дарят, что свободу надо завоевать.

Будьте здоровы!

Микис Теодоракис

Материалы подготовила А. Баранова

Карлос Паласио

РАЗГОВОР В ПАРИЖЕ

Мы встретились в самом сердце Латинского квартала, в переполненном кафе — уютном убежище от холода в наступивший сырой парижский вечер. Мои собеседники — Раймон, его жена Аналиса и Пи де ла Серра. Мы разговариваем об Испании, о той Испании мрака и надежды, которая ищет путь к своей судьбе; разговариваем о проблемах, неминуемо возникающих перед студентом, рабочим, интеллигентом — в общем, перед испанцем. А беседовать об Испании, находясь среди музыкантов, значит говорить о песне. Не о легком танцевальном андалусийском куплете или псевдонародной мелодии с современным модным ритмом, пришедшим извне. О настоящей песне, которая не угождает вкусам сильных мира сего, которая не подчиняется коммерческим законам и не является их продуктом, которая волнует, и вызывает чувство гнева, и

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Карлос Паласио

РАЗГОВОР В ПАРИЖЕ

Содержание