Выпуск № 11 (372) | 1969 - страница 14

ставляющих «Поэторию», тем, что все это будто бы отражает «сложность» современного мира. Не убедительно это. Ведь действительная сложность мира — это прежде всего столкновение, острая борьба противоречий, в процессе которой мир движется вперед, к светлым и благородным идеалам. А в «Поэтории», по-моему, сложность мира подменена раздробленностью мира, разорванностью сознания, то есть тем, что составляет сегодня основу некоторых «модных», но бесплодных философских и эстетических теорий.

Вот отчего, на мой взгляд, в музыке «Поэтории» не хватает большого дыхания (о чем справедливо говорил Д. Шостакович), не хватает вокального тематизма и его протяженного развития (на что также справедливо сетовал А. Хачатурян, но зато слишком много декоративно-фоновой, лишенной музыкально-интонационной самостоятельности фактуры, о чем говорили некоторые другие критики.

Я не отрицаю того, что «Поэтория» слушается с неослабным интересом, потому что — готов повторить это — в ней все время ощущаются мастерство, большая творческая изобретательность и, главное, дыхание таланта. Но интерес не есть еще эстетическое и — шире — духовное удовлетворение!..

Я останавливаюсь перед «Поэторией» в недоумении, нисколько не потеряв, однако, веры в творческие силы и возможности Родиона Щедрина, не утеряв ни интереса, ни самого доброго отношения к его творчеству.

Б. Ярустовский

Для меня нет сомнения в том, что «Поэтория» — очень талантливое сочинение. Талантливое потому, что оно действительно смело и ярко,

Л. Генина

Как известно, произведения большого искусства не нуждаются в том, чтобы не видеть тех реальных противоречий, которые в них заключены. К таким произведениям и к такому искусству относится и «Поэтория». Очевидно, что полностью это сочинение не удовлетворило почти никого. Но очевидно и то, что равнодушным оно также никого не оставило, и это можно понять.

В поэзии раннего Вознесенского встречался образ: стихи — акваланг, помогающий спуститься в сине-зеленые глубины души. (Вознесенский, по-моему, вообще «певец души», в то время как, скажем, Евтушенко — преимущественно «певец тем», что называется, «темач». То, что Евтушенко показывает как тему, Вознесенский показывает как человеческое состояние.) И вот если душа поэта интересна, значительна, то это интересно всем.

Сейчас, мне кажется, ту же роль акваланга стихи Вознесенского сыграли для Щедрина. Я ощущаю в «Поэтории» возвращение композитора к самому себе, к присущей ему прежде колоссальной и непосредственной художественной выразительности. Конечно, не на уровне трогательнейшей и тихой кадрили в опере «Не только любовь», а в ином масштабе, на основе совершенно иных средств. И здесь в действие вступают факторы объективные.

В каком-то смысле можно сказать, что Щедрин написал, наконец, сочинение, которого как бы не удалось написать ни В. Баснеру (автору вокального монолога «Я — Гойя»), ни Д. Смольскому (автору оратории «Хиросима»), ни некоторым другим композиторам, пытавшимся выразить примерно такое же содержание (если говорить о войне) в примерно такой же форме.

Сразу же задержусь на этом вопросе несколько подробней — и потому, что «Гойя» задает тон всему сочинению, и в силу важности самих образов, воплощенных в нем.

...Кто это сказал, что большая тема может быть отработана? Докладчиком-экономистом — да. Художником — нет. Присмотревшись к нашему искусству (литературе, например), легко заметить, что в раскрытии темы войны все более утверждается то, что можно бы назвать «эстетикой Казакевича — Симонова». Война раскрывается как повседневное дело, как работа, которую вынуждены были выполнять и блестяще выполняли неспециалисты, непрофессионалы — землепашцы, поэты, учителя. И в песенке А. Колкера из хорошего фильма «Хроника пикирующего бомбардировщика» припев неслучайно состоит из одной фразы: «Воздушные рабочие войны». Воистину так! Эта эстетика только по видимости буднична; на самом деле она раскрывает мир людей, вовсе не думавших, что они ежеминутно, самим существованием своим на этой войне совершали подвиг. И, познакомившись с этим миром, трудно отвлечься от мысли, что мы-то живем, а кто-то продолжает не возвращаться на базу, не приходить из разведки...

А Щедрин увидел войну, как в графике Кэте Кольвиц. Значит, что же — шаг назад? Но во-первых, Вознесенский — не Казакевич. Во-вторых, для самого Щедрина такой экспрессионизм, хотя он и не вполне превентивен (вспомним

изобилует творческими находками, в частности и в смысле сочетания национального и современного. Вот такое сочинение доказывает, что явление национального в искусстве тоже не статично, что и оно находится в движении, приобретая новые формы, в соответствии с эпохой.

Мне кажется, что огромный плюс произведения — хорошо продуманная форма, очень точно рассчитанные кульминации, соотношения контрастных частей, цементируемых в целое, в частности, с помощью троекратного возвращения вокализов солистки в сопровождении альтовой флейты. Очень точна архитектоника, выверенность композиции, на мой взгляд, она не нарушается «партией» чтеца, чья ведущая роль, думается, вполне оправдана. Тем более, что эта «партия» все время раскрашивается тембрами различных инструментов и очень экономными музыкальными подголосками.

В «Поэтории» есть великолепные фонические, колористические находки, например, использование альтовой флейты, литавр. Встречается, впрочем, и некоторое злоупотребление приемами, особенно двумя: вступлениями голосов «лесенкой» (они хороши, но их слишком много) и речевыми эффектами в хоре «Польский» опыт такого рода почти всегда применен здесь творчески, самостоятельно — не взят «на прокат». Лишь иногда наблюдается все же и несколько пассивное его использование.

Ярким в смысле художественного решения мне показался финал — он органичен по отношению к целому.

Не совсем согласен с пожеланием А. И. Хачатуряна ввести в партитуру некое дополнительное ариозо, так как, по-моему, «Поэтория» закончена в своем стиле и появление в ней такого ариозо нарушило бы стиль целого.

Новое произведение Щедрина во многом поучительно, и прежде всего в смысле индивидуального

хотя бы некоторые страницы Второй симфонии), — колоссальная победа над самим собой, над своим рационализмом.

«Поэтория» характерна для нашей музыки и в более общем плане. Публицистическая гражданственность тона, верные меты быта, современного музыкального говора, синтетическая вокально-речевая декламационность и рельефность симфонической выразительности (причем разные компоненты по очереди берут верх) — тенденция, носившаяся в воздухе искусства, прорвалась, дала ощутимый художественный результат, а с ним и право судить о себе.

При этом меня совершенно не гипнотизируют, так сказать, «польские достижения» в русской партитуре Щедрина. Музыка — царство контекста. В известном смысле это искусство значительно более высокой образной плавки и переплавки, чем, скажем, та же литература. Так, если, например, в плохой детективной повести некоего Михайлова мы читаем о глазах, блестевших, как черная смородина после дождя, то нам ясно, чей это образ. В музыке же деталь, придуманная другим автором, не означает ничего: иная ритмика может абсолютно преобразить облик «чужой» тембровой находки и т. д. Нет, когда вначале я говорила о противоречиях, то имела в виду не то, что можно бы назвать «лютославско-пендерецким комплексом» хорозвукоизвлечения, а некоторые свойства драматургии в широком смысле слова.

Один из музыкантов, говоря о «Поэтории», заметил как-то, что ее структура напоминает порой построение рассказов Хемингуэя. Я бы детализировала: помните, как написаны «Снега Килиманджаро»? «Параллельный монтаж», два пласта жизни, данные даже разными шрифтами. Вот такие «разные шрифты» ощущаются и у Щедрина. Один «шрифт» — резкий и острый — «Гойя», потом «Ташкент»; другой — мягкий, притушенный — «семенами влетающие судьбы и имена», потом «Тишины хочу, тишины». И еще есть сильнейший русский «резец» напева Зыкиной и немножко манерный, немножко имажинистский образ «ресторанного клавесина». (В последнем случае авторам, вероятно, хотелось создать урбанистический пейзаж — из тех, на которые великий мастер был Маяковский, писавший, например: «Париж фиолетовый, Париж в анилине вставал за окном “Ротонды”».) Все они вступают друг с другом в сложные и не вполне органичные взаимоотношения: различие превышает коммуникативность. Каждый из них чрезмерно самодовлеющ, и именно эта самодовлеющая сила оказывается причиной и виновницей слабости. Слабости драматургии, а вслед за тем и содержания: ведь потому-то «Помогите Ташкенту!» и звучит как атомная катастрофа, а «клавесинная дымка» грубо диссонирует с «простонародными» glissandi эпизода «Владимирская богоматерь».

И Вознесенский, и Щедрин — мастера контрастов, мастера резкого переключения «драматургических скоростей», всяческих «анти» и «архи». В «Поэтории» все время сшибаются антибытовое и архибытовое, а в широком смысле даже антикрасивое и архикрасивое (под красотой понимаю собственно музыкальность выражения). Мне кажется, при всем блеске мастерства, эстетическая мера здесь нарушена. И как часто бывает в таких случаях, действительно главное («Россия, я твой капил-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание