Выпуск № 11 (372) | 1969 - страница 16

тому что мы имеем дело с талантливейшим произведением, в котором высокое музыкально-эстетическое содержание могло бы быть связано с более многообразным и объемным пониманием современной социалистической России. Конечно, сочинение надо исполнять, но если сам автор сочтет возможным, не меняя целого, внести в него некоторые коррективы, «Поэтория» от этого только выиграет.

Т. Хренников

Я давнишний поклонник таланта Р. Щедрина и особенно люблю его за то, что он не бездумно эксплуатирует свой талант, а всякий раз направляет его на решение новой художественной задачи. В этом вижу большую ценность Щедрина как композитора. Только ищущие художники и движут по-настоящему искусство вперед.

Сегодня я слушал «Поэторию» в первый раз. Подобно многим музыкантам воспринимаю ее как еще один творческий сюрприз Щедрина. Сочинение мне показалось блестящим в смысле воплощения замысла, по техническому мастерству (здесь много поучительных для профессионала находок), музыка его захватывает от первой до последней ноты.

Это не значит, что у меня не возникло никаких замечаний. Так, не все стихи, взятые Щедриным, производят должное эмоциональное впечатление. Наиболее цельной мне показалась первая часть, где слова органично слились с музыкальным решением. Здесь мысли поэта претворены глубоко и убедительно, и поэтому слушаешь сочинение с большим, неослабевающим напряжением и волнением.

Насколько я понял, Щедрин свободно обращал-

нас с Варварой Васильевной, главной героиней своей оперы «Не только любовь».

Потом, как мы знаем, судьба оперы сложилась очень неблагополучно, и потому мало кто успел ее услышать. Но до сих пор «образ той пригожницы» — Варвары Васильевны — стоит перед внутренним взором как воплощение лучших черт русского женского характера. Вот почему во всех сочинениях Щедрина последующих лет я искал (и мне недоставало!) чего-то очень важного — важного, казалось, и для самого Щедрина. Вот почему, когда я услышал «Поэторию», меня охватила радость от сознания того, что в творчестве композитора, слава богу, возродился истинный интерес к лиризму, как к высшей этической сущности личности.

Думаю еще, что именно возрождением его объясняется то, что ни в одном другом крупном сочинении последнего времени не выявлялось так сильно национальное начало, как выявилось оно в «Поэтории». (Вероятно, почувствовали это все, кто слышал сочинение; во всяком случае, те, кто выступал на обсуждении, об этом говорили.) А для меня, опять-таки, национальное в «Поэтории» — это (на новой, конечно, ступени) национальное в Варваре Васильевне, и, право, характер, воплощенный в вокализах «Поэтории», — это (пусть в новых «предлагаемых обстоятельствах»!) все тот же исконно народный русский женский характер...

Сознавая, что очень отклоняюсь, на первый взгляд, от темы, хочу все же попытаться ответить: почему не удалась в целом опера? Только ли от драматургической незрелости начинающего автора? Или причина в чем-то более глубоком? Предполагаю последнее.

Я утверждал, что на мой взгляд, эпос лирического чувства близок Щедрину не меньше, чем иные сферы человеческой духовности. Только и само это чувство, и, самое главное, процесс того, как претворяется оно в творчестве, — явления сложные, развивающиеся в борьбе различных сторон. Сколь ни парадоксально, но именно названная опера стала, на мой взгляд, в творчестве Щедрина тем «ристалищем», на котором столкнулись противоречивые стороны его художнического «я».

Щедрин с любовью, с полной эмоциональной отдачей выращивал образ Варвары Васильевны в первом и втором актах. (Он говорил потом — не помню, опубликованы ли где-нибудь эти его слова, — что хотел создать образ «русской Кармен».) И как будто вполне успел в этом. Но в самом замысле, по моему глубочайшему убеждению, заключалось то, что называют «ошибкой в характере». Причем в утверждении этой ошибки (а Щедрину она таковой, конечно, не казалась) композитор проявил полную последовательность как художник, убежденный в своей внутренней правоте.

Щедрин назвал оперу: «Не только любовь», и это очень точно, ибо он до конца довел в драматургии смысл этой афористической формулы. Хорошо, допустим, не только любовь. Ну, а что еще? Товарищество? Чувство общественного долга? Да — постулировал Щедрин. И этим своим «да» полностью... опрокинул им же воздвигавшуюся оперную концепцию.

Нет, не может быть лирической оперы, в которой под конец выводилось бы, что любовь — ничто в сравнении с другими жизненными «предначертаниями», что любовь, как это иронически

ся со стихами А. Вознесенского и нередко монтировал в одно целое части из разных произведений. В этой связи мне неясно, почему композитор объединяет похороны Л. Н. Толстого с обращением к Владимирской богоматери? Известно, что великий русский гений выступал против догматов церкви, как же можно его хоронить под такие церковные причитания?

Художник уходит из мира, но произведения его продолжают жить! И, по-моему, когда хоронят Толстого, прежде всего должен звучать пафос этой мысли.

Оговорю, правда, что сделан упомянутый эпизод превосходно, музыка выразительная, красивая, благородная, но подобное драматургическое решение, повторяю, мне непонятно.

Какие еще замечания? Панический возглас в третьей части «Помогите Ташкенту!» у меня, как и у других товарищей, вызывает чувство протеста.

После первого исполнения вокруг «Поэтории» развернулись разговоры, в которых звучали даже идеи о том, что произведение нуждается в переделке. В таком виде постановка вопроса мне представляется неверной. «Поэтория» — произведение очень четко реализованного замысла, выверенное и точно сделанное как в целом, так и в деталях. Кроме того, нельзя требовать от всякого сочинения обобщения эпохи, всех происходящих событий. И все же, по-моему, здесь явно нарушено соотношение между воплощением добра и зла. Так, первая часть — трагедия войны, вторая — похороны, третья — снова трагедия, разразившаяся уже в наши дни. Мне трудно воспринимать такой взгляд на мир. У меня лично впечатления от него рождают другие ощущения — я не люблю только трагедии. И, возможно, поэтому, мне недостает в «Поэтории» позитивного начала, претворенного еще в одной части. Если бы у Щедрина появилась идея создать такую

утверждается в «Золотом петушке», — «мечта пустая». Хороша эта «Кармен», у которой оказалась отнятой как раз та черта, которая составляла жизненную суть той, настоящей, с которой та Кармен рассталась только вместе с жизнью...

Другое дело, если бы, сохранив все основные перипетии сюжета, Щедрин настроился на иную психологическую волну и со всей силой выдающегося своего таланта провозгласил: «Только любовь!»

Только любовь могла заставить Варвару Васильевну поступиться всем на свете, в том числе и своим женским счастьем. Только любовь могла позволить Варваре Васильевне стать выше своей личной судьбы. Только любовь могла открыть перед ней смысл дальнейшей жизни.

Вот если бы так повернул Щедрин свой внутренний замысел (повторяю: даже сохранив все основные перипетии сюжета), у него был бы принципиально иной третий акт, и тогда, возможно, обогатилась бы сокровищница национальной и зарубежной драматургии, создана была бы еще одна классическая советская опера — лирическая. (Кстати, не послужила ли прообразом Варваре Васильевне и пушкинская — «чайковская» Татьяна? Она, пожалуй, ближе щедринской героине, чем Кармен. Ханжеская мораль гласит: Татьяной владела не только любовь, но и... долг супружеской верности. Но не вернее ли думать, что Татьяна хранила свою любовь, и только любовь, только верность с юности выношенным идеалам не позволили ей уступить внезапной страсти Онегина.)

Смысл этого экскурса — показать, в ретроспекции, как, единожды усомнившись в прямодушии своей героини и, видимо, надолго оставшись при своем убеждении («не только любовь»!), Щедрин направился искать художественную истину в других сферах. И все же почти десять лет спустя вернулась в его музыку потребность в лиризме, а с нею вернулась и потребность в воплощении несказанной этической красоты национального характера. В этом-то и есть, по-моему, «этапность» «Поэтории», в этом — признак наступления зрелости Щедрина-художника.

Теперь, минуя вещи «любопытные» — разговору о них не пришел еще черед, — перехожу к тем «вопросительным знакам» в отношении музыкально-поэтической концепции, о которых упоминал в самом начале своего выступления. Предварительно — два полемических замечания.

Мне приходилось слышать мнение, будто в «Поэтории» вообще не следует искать единой концепции — ни в отдельных частях, ни тем более в партитуре в целом. Точно так же не следует, говорили мне, искать какие-либо логические или ассоциативные связи в подборе текстов. Не ищем же мы, дескать, такие связи между разными по смыслу, да и по времени написания, стихами в отдельных поэтических сборниках, объединенных, порой, лишь общим и весьма условным заголовком?..

Никак не могу согласиться с таким ходом мысли. Как правило, даже в группе романсов, выходящих в свет под одним опусом, не говоря уж о камерных циклах и, конечно, о крупных симфонических сочинениях (а «Поэторию» с полным основанием следует причислить к жанру «вокально-декламационной симфонии», жанру, все чаще встречающемуся в современной музыке), есть, бывает, как правило, своя внутренняя

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание