Выпуск № 11 (372) | 1969 - страница 15

использования современных средств, подчинения их образному содержанию.

Но я был бы абсолютно неправ, если бы, увлекшись чисто творческим, эмоциональным впечатлением, ушел бы от других, очень сложных вопросов, выдвинутых этим сочинением Щедрина. Я имею в виду образную концепцию произведения. Композитор обратился к ответственной, чрезвычайно важной теме. По существу он задумал нарисовать своеобразный музыкальный «портрет» Родины. И действительно, как я уже отмечал, в произведении ощущаешь живое дыхание России и русское начало, подчас так, что трудно передать это словами.

Вместе с тем не могу не упомянуть и о том, что меня в известной мере и огорчило... Когда я шел с первого исполнения «Поэтории», я задавал себе, быть может, очень наивный, но важный вопрос: ну, хорошо, — портрет России, а где же в нем приметы России социалистической? Из чего складывается третья часть «Поэтории» — «Россия сегодня»? Из эпизодов «Ресторан «Берлин», «Помогите Ташкенту!» и «Хочу тишины»? Несмотря на яркие находки, образы эти однолики. Думаю, что современная Россия имеет и другие существенные и принципиально важные приметы своего лица и души, они должны были быть раскрыты в произведении более многообразно, более эмоционально.

«Россия военная». Верно: война — горе, огромнейшая беда страны, страдания народа. Но разве только этим исчерпывается великая эпопея Отечественной войны?

В «Поэтории» использованы талантливые стихи Вознесенского, уже известные читателю. Но монтаж поэтического текста сделал сам Щедрин. С точки зрения чистой архитектоники, динамики монтаж выполнен, по-моему, достаточно продуманно. Но кроме динамической драматургии существует еще и образная. Например, я согласен

лярный сосудик...») оказывается просто «одним из...»

Как известно, художник — не только тот, кто умеет находить, но и тот, кто умеет отказываться от находки, если она работает против целого. Трудное искусство отказа не всегда дается Щедрину в руки. И тогда мелочь может испортить многое. Здесь уже говорили о сопоставлении «Латышского эскиза» с «Гойей». Казалось бы, в коде первой части выигрыш от такого сопоставления не столь уж значителен — красивая поэтическая аллитерация «невест — невесть» (к таким аллитерациям Вознесенский вообще неравнодушен, и Щедрин, видимо, тоже). А проигрыш огромен: невесть зачем уходят парни от невест (в контексте всей части)... на войну. Очевидно, что это крупный просчет, конечно вовсе не предусмотренный авторами.

Словом, мне кажется, что дифференцированная выразительность в этом сочинении сильней художественной интеграции, сильней общей концепции. И если «Поэтория» все-таки представляется произведением большого искусства, то потому, что сама эта выразительность временами достигает уровня подлинного артистического откровения.

Вот, например, финал. Мы привыкли раздаривать комплименты по поводу «философского осмысления жизни». Но ведь тут действительно — тишина и красота необыкновенные! Особенно по контрасту с проходящим стороной упоминанием об «авральце»...

М. Ройтерштейн: Хуже, что «в роли авральца» по драматургии выступает Ташкент...

Л. Генина: Да, но об этом уже была речь. А финал действительно прекрасен. В нем хорошо переданы поэзия горного воздуха и горный воздух поэзии, запечатленные в этих стихах Вознесенского.

Самое же главное в «Поэтории» — русский распев сольной вокальной строчки, в котором помимо черт экспрессионизма чувствуется сильнейшее эпическое начало. «Возвращение» Щедрина к этой сфере выразительности трудно переоценить. Может быть, отсюда пойдет мощный ренессанс народного в его творчестве. И может быть, после очередной премьеры этого талантливейшего музыканта — премьеры того сочинения, в котором инструментально-технологический и вокально-попевочный пласты, наконец, органически сольются, — критики скажут друг другу: «А помните то время, когда Щедрин только искал их сближения? Помните “Поэторию”? Вот как проросли теперь эти поиски. А ведь многие отнеслись к ним тогда скептически...»

Ю. Корев

Я не предполагаю выступать сегодня с развернутым заключительным словом, так как все наше обсуждение фактически носит характер предварительного обмена мнениями. Ограничусь поэтому, как и мои коллеги, несколькими общими соображениями.

Впечатление от «Поэтории» у меня очень сложное, «многосоставное». Отдельные фрагменты ее (например, сольный плач-запев, вторая часть, финал — «Тишины хочу, тишины») очень глубоко взволновали меня. Эмоциональных переживаний такой силы, пожалуй, за последние два-три года

с А. И. Хачатуряном по поводу изолированности истерического клича «Помогите Ташкенту!» Правда, автор мог бы сказать, что в произведение включено все стихотворение — репортаж Вознесенского, — посвященное землетрясению, в частности и те строчки, в которых говорится о том, как страна поддержала Ташкент в трудное время. Но беда заключается в том, что слова эти изложены в виде речевой полифонии и понять их содержание слушателю нельзя. Поэтому и «вылезает» лишь одна патетическая фраза, и в контексте она малопонятна, создавая слишком обобщенное и несколько однообразное впечатление.

По-своему очень выразителен эпизод, связанный с похоронами Толстого. Но кто из слушателей может понять, что эта часть посвящена именно Толстому?

То же самое можно сказать и о некоторых других фрагментах. Например, эпизод «Уходят парни от невест» — кто знает об истинном содержании стиха, рассказывающего о том, как девушка выдала своего любимого, не желая, чтобы он оказался за рубежом? До слуха доходят только отдельные слова («война», «тюрьма», «бегство» и т. д.). Таким образом происходит некоторое смещение акцентов и создается неверное представление о войне.

Если же иметь в виду лишь основные кульминационные «узлы» произведения, на которые благодаря превосходной архитектонике «Поэтории» проецируется неослабевающее внимание слушателя, то может возникнуть довольно странная концепция. Конечно, о России могут создаваться разные произведения, вовсе необязательно они должны быть прямолинейно-публицистичны; но автор всегда ответствен не только за написанное в партитуре, но и за то, как это будет воспринято на слух, особенно когда перед нами сочинение синтетического жанра. Повторяю: «портрет» России получился несколько односторонним, а жаль, по-

вообще было немного — «Голос из хора» Г. Свиридова, хоры из «Виринеи» С. Слонимского, фильм «Гибель Пушкина» с музыкой Б. Тищенко...

Наряду с этим некоторые большие разделы «Поэтории» я слушал, любопытствуя, — интересно сделано! — но не более. Много «вопросительных знаков» вызвала музыкально-поэтическая концепция композитора, именно композитора, так как монтаж поэтических текстов и истолкование их принадлежат, по-видимому, Щедрину. Вплоть до того, что в отдельных случаях стихам Андрея Вознесенского придан смысл, едва ли не обратный тому, который заключался в поэтическом первоисточнике.

И все же над всей неразберихой первоначальных эмоциональных впечатлений царило одно общее чувство — чувство радости за Щедрина, написавшего сочинение, которое — верится! — составит значительный этап в его творческой биографии, а значит, в той или иной степени отразится и на развитии нашей музыки в целом.

В чем же вижу я «этапность» обсуждаемой партитуры? Например, в том, что, не отказываясь ни от чего хорошего, нового, найденного в сочинениях самых последних лет, Щедрин вернулся к тому хорошему старому, что было в его произведениях 9–12-летней давности, и от этого он продвинулся вперед значительно дальше, чем ему удавалось, на мой взгляд, до недавних пор. Имею в виду здесь прежде всего вновь обретенный интерес к образам психологически углубленным, к Большой Лирике, отражающей самые сокровенные движения человеческого сердца.

Да, среди его прелюдий и фуг были поистине уникальные по своей выразительной национальной образности. Но все же то были миниатюры.

Да, крупную философскую концепцию замыслил воплотить композитор в своей Второй симфонии, в которой я ощущаю нечто весьма значительное, хотя и не нашедшее точной формы выражения. Но разве в этой концепции — допустим, что мы считаем ее вполне органичной, — нашла себе место Лирика в самом высоком смысле этого слова? Думаю, что даже безоговорочные поклонники Второй Симфонии утверждать этого не станут¹.

Еще в большей мере сказанное относится ко Второму фортепианному концерту, сколь бы высоко ни оценивать это блестящее сочинение.

Я отнюдь не «упрекаю» Щедрина в том, что он предпочитает одни сферы образов — другим. Это неотъемлемое право любого художника — выражать то, в чем он чувствует себя всего сильнее. Но я уверен, что Щедрину отнюдь не чужды ни психологическая углубленность, ни раскрытие лирико-драматических и лирико-трагедийных эмоций, что внутренний, душевный мир человека — его мир! И если сейчас, после «Поэтории», к подобному мнению склоняется концертная публика, то у меня, как, вероятно, и у ряда моих коллег, убежденность в этом сложилась значительно раньше — в те памятные дни 1961 года, когда Щедрин впервые познакомил

_________

¹ Замечу попутно: симфония пока не дождалась специального критического разбора, нельзя же считать таковым ни обмен первыми впечатлениями, пусть порой интересными, ни статью М. Тараканова, в которой до образной сути музыки автор фактически не дошел, остановившись на узкопрофессиональных проблемах.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание