Выпуск № 10 (347) | 1967 - страница 27

Средняя Азия в ту пору (1934–1935 гг.) выглядела, конечно, совсем не так, как ныне. Грандиозное строительство, покрывшее этот край сетью заводов и фабрик, красивых современных городов, тогда только начиналось. Свои первые шаги делало и профессиональное искусство (например, музыкальные театры появились в ту пору еще не везде). Те, кто сегодня считается его ветеранами, кто обрел уже заслуженную славу, выглядели тогда совсем зеленой молодежью. Почти все они вышли из самых народных глубин, из бедных аулов и кишлаков, принеся с собой оттуда и песни. Эти песни на первых порах составляли их единственный творческий багаж, которым они делились со мной охотно и щедро: в Узбекистане — Халима Насырова, в Казахстане — Куляш Байсеитова и ее муж (между прочим, от него я записала один из вариантов замечательной народной песни «Дударай»), в Киргизии — Сайра Киизбаева и Абдылас Малдыбаев, в Таджикистане — А. Муллокандов (до сих пор помню его удивительно красивый голос).

Но было бы неверным думать, что песня всегда и всюду доставалась мне таким вот сравнительно несложным путем. В той же Средней Азии мой «улов» был бы далеко не полным, если бы я ограничилась городскими знакомствами и не обратилась к более далеким источникам. Пришлось поколесить по районам, разыскивая там местных ашугов, бакши — знатоков и слагателей народных песен. Предоставленные мне колеса принадлежали, увы не уютной «Волге» и даже не какому-нибудь дрянному автобусику. Чаще всего это была деревянная повозка, на которой приходилось трястись под палящим солнцем. Зато вернулась я в Москву не с пустыми руками. Здесь меня ждала награда: Академия наук отдала мне фонограф в личную собственность (дар по тем временам бесценный).

После среднеазиатской поездки я еще не раз отправлялась специально отыскивать песни (о некоторых своих вояжах я расскажу позднее), но цель такая стояла передо мной всегда, где бы я ни была — в концертном турне или на отдыхе, в большом европейском городе или в маленькой бурятской деревушке.

Однажды, например, во время своих гастролей в Германии я набрела на подлинный кладезь. Это был институт «Архив звуков», руководимый профессором Дёгеном. В «Архиве» действительно хранились мелодии народов всего мира (не знаю, удалось ли все это сберечь в годы фашизма). Правда, «русский» фольклор был представлен там вещицами вроде романса «Очи черные» (видимо, единственным источником служили белоэмигранты). Я постаралась, как могла, восполнить этот пробел, напев для них ряд песен из своего репертуара, но одновременно и себя, что называется, не забыла, увезя оттуда несколько ценнейших записей.

Другой раз, летом 1924 года, измученная жестоким приступом тропической лихорадки, которую подхватила почему-то в Краснодаре, я приехала долечиваться к родным мужа в деревню Смоленщину, под Иркутском. Сестра мужа была замужем за врачом, и вот среди его пациентов оказался некий Максимов, бурят по национальности. Он все прислушивался к моему пению, а потом вдруг сам спел мне песню, от которой буквально дух захватило. «Белый цветок» («Саган сесек») — одно из поэтичнейших созданий, встреченных мною когда-либо:

«Белый цветок распустился, — говорится в этой песне, — и оживил всю природу. Советская власть пришла и принесла людям счастье». Меня заворожил и ее мотив, варьируемый в каждом такте, что придает мелодии удивительную гибкость, выразительность. Нотная запись бессильна передать всю прелесть песни, поскольку певец расцвечивает ее многими украшениями (мелизмами), воспроизводимыми только голосом.

Добровольные помощники объявлялись подчас и среди публики на моих концертах. Так бывало даже во время зарубежных гастролей. В Харбине, например, один китаец — школьный учитель, не пропустивший ни одного моего выступления, сам пришел ко мне в гостиницу, и моя коллекция пополнилась двумя китайскими народными песнями. Конечно, с каждым, приходившим ко мне, надо было найти общий язык. Но пропагандист народной песни, если он не хочет оказаться на репертуарной «мели», должен быть обязательно человеком не только любопытным, но и общительным, должен уметь «снизойти» с артистических высот до любого человека.

Застой в репертуаре пагубен для артиста любого жанра, а для нашего — тем более. Потому что народная песня — не музейная редкость, а живой организм, находящийся в постоянном развитии, за которым надо поспевать. Порой я удивляюсь и огорчаюсь, наблюдая, как некоторые наши молодые певцы

ухитряются годами «держаться» на одних и тех же запетых, постоянно звучащих в эфире шлягерных номерах. Для меня такое в любом возрасте означало бы творческую старость.

Народы поют о новой жизни

«Белый цветок» была одной из первых записанных мною народных песен, посвященных приходу Советской власти. Многим народам, особенно тем, что населяли огромные пространства Сибири, Дальнего Севера и Дальнего Востока, эта власть дала не просто свободу. Она дала им право называться людьми.

Страшно интересно было узнать, какие песни слагают они о своем пробуждении к новой жизни. Но как добраться до них, разбросанных на необъятной территории от северных морей до Алтайских гор? И тут меня осенило: я поехала в Томск, где в местном университете учились представители самых разных национальностей: якуты, хакасы, горноалтайцы, шорцы, телеуты, ханты, манси, ненцы — всех не перечесть. Декан национального отделения этнограф и географ А. Иванов познакомил меня со многими студентами. Я на месяц отложила все свои концерты, ходила в университет каждый день, как на работу, стала вольнослушательницей на лекциях Иванова (ведь они помогали мне понять историю, особенности характера, быта тех народов, чьи песни меня интересовали, а следовательно, и особенности самих песен). Кончались лекции, и я спешила в гостиницу, где меня ожидали мои новые знакомые. С одной из тогдашних студенток, Настей Кучук, я переписываюсь до сих пор. Сейчас она стала солидным человеком, квалифицированным бухгалтером-ревизором. А тогда ко мне пришла молоденькая, застенчивая девушка, только что приехавшая из далекой горноалтайской деревни. Ей все было внове: и фонограф (его она явно побаивалась), и даже предложенное в угощенье... яблоко (оно ей не понравилось, пожевала, пожевала и потихоньку выплюнула в платок). Зато пела Настя свои горноалтайские песни замечательно, аккомпанируя себе на народном инструменте — варгане. Он имел вид металлической пластинки, которую Настя подносила к губам, извлекая приятный жужжащий звук.

Эти встречи в Томске очень помогли мне в дальнейшем. Я еще не раз ездила в Сибирь: и в Хакассию, и в Туву, и в районы Горного Алтая. Но теперь у меня повсюду находились знакомые, да и вообще было куда как легче ориентироваться и в обстановке, и в людях.

А к песенному творчеству северных народов я нашла путь через существовавший в те годы в Хабаровске Комитет Севера. Опять на помощь пришла учащаяся молодежь (с нею, свел меня директор Комитета Севера товарищ Луке), съехавшаяся сюда из самых отдаленных уголков нашей страны. Дети охотников, оленеводов, в большинстве своем ведущих жизнь кочевую, по трудностям мало чем отличавшуюся от жизни животных (сплошная борьба за существование в суровых, не приспособленных для человеческого житья условиях). Название иных национальностей, наверное, можно было разыскать тогда только в специальных географических справочниках: самагиры, коряки, гиляки, ительмены, удэ, гольды и более известные — эскимосы.

И вот теперь их молодые представители приехали в город учиться для того, чтобы все неузнаваемо изменилось в их родном краю. Я не ошиблась в своих ожиданиях — тема обновления жизни постоянно возникала в песнях. Характерно только, что и на Севере, и в Сибири чаще всего об этом пела молодежь, особенно комсомольцы. В сохранившемся у меня альбоме с записями есть несколько таких комсомольских песен.

Вот одна из них, шорская:

Из темной тайги я вышел,
прямо, прямо я иду...
За свободу, за культуру,
за отсталых шорцев я иду.
Темные шорцы меня не понимают.
Косо смотрят на меня, а я внимания
не обращаю,
Иду бодро и просвящаю темные массы.
Эй, молодежь, проснись!
Эй, проснись от векового сна!
Пора, пора нам взяться за дело!

Мысль о том, что к новой жизни можно придти только через образование, через культуру, постоянно владела сознанием народных певцов. В якутской песне «Дыгын» говорится:

Нужно развиваться нам
И многому учиться.
Наша участь только тогда улучшится,
Когда будет образованным
Наш якутский народ,
Который пойдет по правильному трудовому пути.

Меня тогда еще поразило, что даже у полудиких народов проявлялось подчас ясное классовое самосознание, вера в необходимость совместных усилий трудящихся. Характерна в этом отношении гольдская «Партизанская песня» (речь в ней идет о борьбе с белыми):

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание