Белоруссия

Д. Ромадинова

Утверждая жизнь

«... Это случилось давно, очень давно. Годы, прошедшие с тех пор, стерли из моей памяти детали, подробности событий. Но всегда я помню и буду помнить далекие дни, оставившие глубокий след в моей душе, наложившие отпечаток на все мои последующие дела, мысли, поступки...»

Может быть, так — если не опасаться вульгаризации — можно обозначить образный смысл вступления ко Второй симфонии белорусского композитора Евгения Глебова. Произведение это, написанное весьма традиционным для музыки нашего века языком, интересно именно своей образной сущностью, своим драматургическим обликом.

Сосредоточенным движением-раздумьем начинается симфония. Как-то естественно, рождаясь одна за другой, возникают интонации-фразы — пока еще очень сжатые, «конспективные» мысли. Это Adagio — эпиграф, вводная «формула».

Каждая ожившая в памяти деталь давно прошедшего, словно по законам ядерной реакции, влечет за собой десятки новых, приобретающих все более четкие очертания. Так, первоначально ограниченная пределами терции, затем кварты, разворачивается мелодия главной партии. И вот уже диапазон ее очень широк: глухой бас-кларнет передает тему кларнету, потом все выше и выше — к светлому регистру флейты. Отодвинутые временем события словно приблизились памятью вплотную, обратились в явь. Очень нежная, очень весенняя тема, таящая в себе огромные подспудные силы, — это уже реальность. Постепенно в ней «прорастает» энергия, напористость, оптимизм. Внутренняя активность достигает такой силы, что уже в экспозиции исходная попевка темы — первый двутакт — начинает разрабатываться. Уплотняется фактура, нагнетается звучность, и, наконец, на forte вновь проходит вся мелодия, усиленная унисоном скрипок, поддержанная развитой фактурой струнных.

Таков ведущий образ симфонии. В интонационной сфере его порой прорисовываются черты известной белорусской народной песни «Я табун стерегу». Но сколь иное образное содержание вкладывает в него композитор! Ведущей теме не противопоставлена сколько-нибудь значительная контрастирующая мысль. В несколько импрессионистическом, призрачном звучании возникает у деревянных духовых мягкая мелодия, изобилующая кварто-квинтовыми оборотами. И опять скорее дух воспоминаний, чем дух действия, угадывается в музыке...

Все же образная сущность двух основных тем сонатного Allegro едина. Они — не привычные тезис и антитезис, а грани одной художественной идеи.

Естественно, что и разработка служит тому же: возможно полнее развить исходную мысль, придать ей наибольшую многогранность, многоплановость. Понятно, таким образом, почему вся разработка основана на главной теме, в частности — ее начальном двутакте.

Да, приемы секвенцирования, активный моторный ритм, стремительная перекличка голосов оркестра, общая динамическая устремленность к кульминации — все это старые, добрые, давно апробированные средства. Ну и что же? Разве они отменены? Важна ведь естественность развития, а не его новизна сама по себе. Такой естественности Глебов, по-моему, добивается.

Ненадолго появляется в разработке побочная партия и, конечно, вносит свою характерную окраску в действие. Моторный, несколько сгущенный колорит светлеет, однако образного сдвига не происходит. Из скользящего, устремленного ввысь пассажа арф, скрипок и виолончелей вырастает реприза — еще одно, решающее утверждение основной мысли. Просто? Очень просто. Сразу даже не определишь — на чем же все-таки «держится» первая часть. Ведь образы ее взаимодополняют друг друга. Но мне думается, что именно внутренняя многосоставность, многозначность, глубинный психологизм единого образа и служат главным стимулом развития в первой части глебовского цикла.

Как и следовало ожидать, отсутствие контрастов в какой-то мере тотчас же компенсируется: вторая часть — Andante sostenuto — напевна, широка по дыханию, мелодична. Традиции русских классиков (в частности, Глазунова), с такой удивительной проникновенностью воплощавших образы природы, чувства, навеянные родными пейзажами, продолжает здесь автор. Безыскусная простота темы, ее непритязательность и как будто беззащитность рождают ощущение щемящей боли, острого волнения. И одновременно чувствуется здесь некая угловатость — та прокофьевская угловатость, которая неизменно связывается

с образом молодых, совсем юных существ. Однако и эта тема — подобно главной партии первой части — модифицируется, обретая силу, уверенность, упругость. Так и оказывается, что Andante sostenuto лишь внешне контрастирует начальному Allegro. По существу, и здесь дается продолжение, развитие той сферы мыслей и чувств, с которой мы уже встречались.

А где же то значительное и, видимо, драматическое «художественное событие», которое предрекалось эпиграфом-вступлением?

Стремительное движение струнных открывает финал. Из торопливого бега восьмых постепенно выкристаллизовывается главная тема. Чем-то она знакома. Это элемент главной партии первой части, однако значительно трансформированный, ускоренный, несколько измененный мелодически (лишь однажды у скрипок звучит точная цитата). Перед нами привычная картина праздничного народного гуляния — с характерными высвистами духовых, яркими сменами метроритма, острыми акцентами и общим светлым колоритом. Небольшая по размерам тема многократно повторяется, упрямо веселая и беззаботная. Не вносит образного контраста с предыдущим и вторая тема — перекликаясь с напевами второй части, она тоже светла, радостна.

Обе мелодии финала сливаются в едином движении, в развернутой разработке праздничного характера. И вот здесь, когда, казалось бы, уже определился несколько одноплановый эмоциональный облик симфонии, неожиданно вторгается чуждый ему интонационный пласт: грозные, гневные аккорды у медных на громовом fortissimo проносятся, словно вихрь. В судорожном усилии прорывается первая тема финала, затем — вторая... Злобные аккорды грубо обрывают их.

Вот он — столь долго не наступавший конфликт. Силы разрушения внезапно обрушились на привычный, извечно существующий в сознании человека мир светлых образов.

Как видим, в этом сочинении отразился характерный процесс смещения драматургического конфликта в сонатной форме, начавшийся еще в музыке конца прошлого века. Речь идет о вынесении противоборствующих начал за пределы одной экспозиции или разработки. По обе стороны «баррикад» стоят уже целые части, а иногда и группы частей цикла. Глебов максимально обостряет эту тенденцию, дав сшибку разнородных образов на самой крайней драматургической точке — в коде финала! Имел ли композитор на это право? Несомненно. Больше того, в этом несомненно заключался его индивидуальный замысел — замысел достаточно оригинальный.

Думается все же, что такое построение цикла довольно рискованно. Сколь же огромной силой должен обладать подобный сдвиг, чтобы уравновесить все предшествующее! Разумеется, важным драматургическим фактором выступает уже сам момент неожиданности, внезапности. Вероятно, именно на это и рассчитывал автор, потому что и самый сдвиг осуществлен опять же весьма традиционными средствами. В результате вторжение образа-антагониста воспринимается очень ярко. Так даже слабый звук в абсолютной, привычной тишине отзывается в нашем восприятии пушечным выстрелом...

В заключение симфонии в ликующем Maestoso торжественно звучит у всего оркестра вторая тема финала. В ней сила, мощь, радость, духовный подъем. Но незаметно сужается диапазон звучания. Вновь у бас-кларнета возникает мелодия вступительного Adagio.

Может быть, так следовало бы окончить симфонию. Композитор, однако, сочиняет еще стремительную коду, в которой звучат ликующие темы симфонии, утверждая жизнь, созидание, счастье. Что ж, ее оптимистическая направленность от этого только выигрывает...

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Белоруссия

Д. Ромадинова

Утверждая жизнь

Содержание