может передать ни одно музыкальное произведение прошлого вообще, и, в частности, исполнявшиеся в это поминальное утро, организованное Большим театром.

Ближе других передавал это чувство героический Траурный марш из “Гибели богов” Вагнера, хотя субъективно и он проникнут, как отметил тов. Луначарский, шопенгауэровским пессимистическим настроением, и могла бы передать Героическая симфония Бетховена, но ее почему-то не было в программе <…>

Самым красивым — ив звуковом и в зрительном отношении — моментом программы было исполнение величественно-скорбной арии Баха лучшими московскими виолончелистами: Брандуковым, Кубацким, Шпильманом, Ширинским, Матковским, Симоновым, Березовским, Чайровым, Котовским и Крейном, на фоне серебристого занавеса, красиво задрапированного широкими лентами черного и красного цвета».

Ссылка на отзыв Луначарского о Вагнере не случайна. Естественно, нарком обратил внимание аудитории на те сочинения музыкальной классики, которые посвящены выражению горя. «…Когда мы перелистываем страницы великих произведений, посвященных плачу над усопшими… — говорил оратор,— мы на каждом шагу наталкиваемся или на безутешность от того, что смерть победила <…> или на такие утверждения бессмертия, которые имеют под собою мистические черты». И Луначарский задается вопросом: где та музыка, — и есть ли она, — которая способна помочь людям утолить печаль, развеять горе, преодолеть боль сердца и укрепиться духом, чтобы неустанно следовать путем, предначертанным великим Лениным? Иначе говоря, Луначарский во весь рост ставит проблему реального соотношения уже созданной музыки с переживаниями, охватывающими широкие массы в моменты высоких душевных потрясений. Сложность этого соотношения он стремится истолковать в философском, эстетическом и психологическом аспектах. При этом на поставленный вопрос дается отрицательный ответ: «…Мы вряд ли можем найти в наших сокровищницах такие произведения, которые адекватно и полностью выразили бы переживаемое нами сейчас горе», (разр. моя. — И. С.)

Такая мысль понятна и оправдана в сознании живого, остро чувствующего человека, соратника, переживающего утрату вождя. Но для социолога такая мысль несколько прямолинейна и однозначна. Музыка предшествующих поколений выступает перед нами прежде всего и главным образом в произведениях классики и фольклора. Классическое наследие вечно. Однако история некоторым образом корректирует его восприятие людьми определенной эпохи. В траурной (как, впрочем, и любой другой) музыке великих композиторов мы слышим образы, которые врачуют наши души, дают выход нашим чувствам, помогают обрести стойкость, укрепляют нашу волю к борьбе. На этих позициях всегда стоял сам Луначарский, об этом же, в сущности, он говорил и 10 февраля 1924 года, и, вероятно, лишь глубочайшее духовное потрясение, вызванное кончиной вождя, послужило причиной известной крайности высказанных на сей раз мыслей.

Пожалуй, наглядней всего это сказалось на оценке Реквиема Моцарта, в котором якобы выражены «лишь мистические черты»! Кстати, в первоначальных проектах ритуала похорон, составленных Б. Б. Красиным, Реквием фигурировал. Но ни на похоронах, ни на концерте 10 февраля он не исполнялся. Было ли это обусловлено приведенным мнением о нем Луначарского? Вряд ли! Ведь общеизвестно, что вся деятельность ленинского наркома по просвещению была насыщена неустанной борьбой именно с упрощенческим подходом к проблемам и явлениям культуры. И, конечно, встречающиеся в его литературном наследстве отдельные положения и формулировки, отмеченные в общем-то совершенно не свойственной ему социологизаторской прямолинейностью, не оказывают сколько-нибудь заметного воздействия на целостную систему эстетических воззрений Луначарского. Об этом свидетельствуют не только его исходные идеи, но и художественная практика Советской страны того времени. Здесь стоит обратиться к конкретному историческому материалу. Сам Луначарский отмечал еще в 1918 году: «Один раз Государственный оркестр, вместе со своей красавицей-сестрицей — Государственной капеллой, уже блестяще и волнующе принял участие в революционном торжестве. Это было Первое мая. Никто, кто попал тогда в Зимний дворец, не забудет вдохновенного исполнения в память павших героев революции Реквиема Моцарта под управлением дирижера Государственной оперы А. Коутса. Потом Реквием был повторен на чествовании Маркса»⁸.

Заслуживают внимания и обобщения музыковедов той поры. Обратимся для примера к некоторым мыслям В. Беляева и Е. Браудо. «…Существенно важным вопросом современной русской симфонической музыки, — писал В. Беляев,— является вопрос о сюжете и содержании революционной симфонической музыки. Прежде чем ответить на него, нужно очень ненадолго обратиться к историческим “воспоминаниям” последнего десятилетия. В первые годы революции наиболее “революционными” произведениями были Реквием Моцарта и “Поэма экстаза” Скрябина. Первое из них исполнялось в память погибших борцов революции, второе же должно было символизировать экстаз героического подъема и победы революции. Затем на сцену была выдвинута Девятая симфония Бетховена…»⁹. Здесь нет необходимости комментировать весь тезис В. Беляева. Важно отметить, что специалист констатирует близость Реквиема Моцарта революционной общественности, близость среде, явно чуждой мистике и не искавшей ее у Моцарта. О широкой популярности Реквиема пишет также Е. Браудо: «Первым и самым важным толчком

_________

⁸ А. В. Луначарский. Народные концерты Государственного оркестра. «Петроградская правда», 1918. № 211. См. также в кн.: А. В. Луначарский. В мире музыки. Изд. 2. М., 1971, с. 259.

«Чествованием Маркса» нарком называет торжественный вечер, проведенный в Петрограде в мае 1918 года в честь 100-летней годовщины со дня рождения Карла Маркса.

⁹ В. Беляев. Десять лет русской симфонической музыки. «Современная музыка», 1927, № 24.

для создания новых музыкальных средств оформления, для разрыва со старыми навыками салонного аристократического искусства была потребность в музыке для массовых празднеств, мощно выдвинутая революцией. Она шагает к своим целям через тысячу жертв, и у нас, так же, как на рубеже XIX столетия во Франции, первым революционно-бытовым приложением музыки были различные траурные акты, немыслимые в своей торжественности без ее участия. Долгое время моцартовский Реквием, “Траурный марш” из “Эроики” Бетховена, Траурный марш из “Гибели богов” Вагнера замещали необходимый революционный репертуар»¹⁰.

Нет сомнения, что Луначарскому была хорошо известна исполнительская практика и распространение Реквиема Моцарта в первые годы после революции¹¹. Несомненно также, что ему была известна классическая традиция: русское моцартианство, «культ Моцарта» у Чайковского. (Антон Рубинштейн считал Реквием «уникумом благозвучия в горести».) Но в своих размышлениях 10 февраля 1924 года Луначарский этих вопросов не касался…

*

Речь Анатолия Васильевича Луначарского перед памятным концертом в Большом театре Союза ССР — выдающийся и своеобразный документ.

На путях, указанных Лениным, и под его руководством победила пролетарская революция, наступил перелом в мировой истории. «…Мы, — говорил Луначарский, — одновременно с реальной победой приобрели такой запас знаний, уверенности в себе, тактического опыта, эмоциональной напряженности и высоты настроения, которые <…> дают полную гарантию в максимальной нашей энергии для всей нашей дальнейшей борьбы и веру в нашу победу…»

Оплакивая бесконечно дорогого человека, Луначарский уже через две недели после траурного митинга на Красной площади показал, какой огромной, мобилизующей социальной силой стала даже кончина Владимира Ильича.

Мысль Луначарского обращена не только к залу — она обращена в будущее, которое он видит живым воплощением ленинских идей: «От этого история человечества больше никогда не уйдет». Это и есть, по определению Луначарского, «внутреннее бессмертие». Ни один великий музыкант прошлого еще не задавался целью «изобразить вот это бессмертие в человечестве, бессмертие в шествии человечества к окончательной победе». Вместе с тем — вот здесь и сказалась неизбывная вера наркома в титаническую мощь великой музыки! — мы, говорил он, «ждем от гениев прошлого, которых мы призвали сюда и которые будут петь нам из этого оркестра, что они гениальным выражением скорби, надежды, гениальным противопоставлением вечной жизни страху смерти поднимут нас на своих крыльях на такую высоту, с которой мы увидим <…> бóльшую…»

Товарищи и граждане! Конечно, нас всех, всю страну, а не только одного кого-нибудь, не только одну партию постигло великое горе, но это горе имеет совсем особый, небывалый характер.

Собравшиеся здесь лица, желающие еще раз вспомнить о великом вожде российского и международного пролетариата, — вспомнить под звуки музыкальных шедевров,— должны сознаться, что как ни богат мир музыкой, нам вряд ли удалось бы подобрать в ней такие произведения, которые выражали бы в действительности чувства, обуревающие нас в эти дни. И не потому, конечно, чтобы люди в прежние времена не испытывали горя, настоящего, острого, какое испытываем мы. Человечество слишком часто переживало жертвы смерти и в массах и в отдельных индивидуальностях, испытывая скорбь великой утраты; в поэзии, живописи, скульптуре и в особенности в музыке нет недостатка в величайших выражениях рыданий над могилой дорогого и великого. Так же точно нельзя сказать, чтобы самая постановка общего вопроса о такого рода утрате, эмоционального отношения к похищенным смертью не нашла себе великого выражения в произведениях поэтов человечества. Мало того, есть и другая сторона в музыкальных произведениях, которые приходят на память человеку, ощущающему выражение обуревающих в эти дни чувств, — бессмертие, бессмертие, противопоставленное смерти.

Человечество мечтало о бессмертии, создало громадные религиозные и философские системы, которые выдвигало против смерти, и все же, несмотря на наличие всех этих красок в музыке, повторяю, мы вряд ли можем найти в наших сокровищницах такие произведения, которые адекватно и полностью выразили бы переживаемое нами сейчас горе. Конечно, [тот,] кто близко знал Владимира Ильича как личность, тот никогда полностью не утешится в том, что перестало жить такое очаровательное человеческое существо, в такой полноте отражавшее ту доблестную человеческую породу, которую мы считаем социа-

_________

¹⁰ Е. Браудо. Октябрь и русская музыка. «Печать и революция», 1927, № 8.

¹¹ К слову будет заметить, что несколькими неделями раньше интересующего нас концерта в Ленинграде состоялся вечер, посвященный 30-летию со дня смерти П. И. Чайковского, на котором «исполнены были “Манфред” и моцартовский Реквием. Вступительное слово сказал нарком по просвещению А. В. Луначарский» («Жизнь искусства», 1924, № 2).