Выпуск № 7 (452) | 1976 - страница 52

переписке, и я начал с того, что сообразил ходы и послал ответы.

С симфониеттой я решил так: поскольку она, в результате июньской гонки для Воронежа, слегка поднадоела, заниматься ею я буду теперь понемножку, только тогда, когда есть влечение. А сейчас насяду на четыре этюда для Винклера, задуманные в тот момент, как я покидал его класс. Начал я с выдумывания для них техники: для первого придумал фигуру, родившуюся, вероятно, от знакомства моего с упражнениями Брамса; для второго — пальцевую технику с гаммочками и разнообразным количеством нот на полутакт; для третьего — быстрое многоголосие с соединением трех тем; для четвертого — октавную технику в левой руке. Эти четыре задания послужили основным скелетом, от которого я стал ползти вперед.

Тем временем сонцовская жизнь тоже понемножку ползла своим путем. Однажды, спустившись в сад, я нашел сторожа Гаврилу сидящим под деревом и сортирующим новорожденных щенят, пока их мамаша Ханка куда-то убежала.

«Перед отъездом нас снимали, и эти фотографии у меня сохранились до сих пор».

— Це сука, — говорил он, переворачивая щенка вверх брюшком и кладя направо, — а це пест, — откладывая следующего налево; — це сука (направо), а це пест (налево). Вот выберите пару получше, а остальных сбагрим на село.

Я отобрал двоих из мужской половины и решил дать им имена знаменитых шахматистов: это будет звучать лучше, чем всякие Амишки и Фильки.

— Вот этот будет называться Ласкер, а этот — Тарраш, — сказал я Гавриле авторитетным тоном.

Гаврила что-то промычал невнятно.

— Зачем называть щенков такими именами, которые они и понимать не могут! — проворчал он недовольно.

— Ласкер и Тарраш — это имена крупнейших шахматистов международного класса. Недавно они играли матч на чемпионате мира, — сказал я, мало заботясь, что выражаюсь на непонятном для Гаврилы языке. — А щенки к именам привыкнут, особенно, если будем давать им при этом тарелку супа.

— Значит, Ласка и Тараска, — примирительно проговорил Гаврила.

— Ласкер и Тарраш, а не Ласка и Тараска, — строго сказал я и ушел, чтобы не прыснуть со смеху.

Тараска скоро издох, Ласкер так и остался Лаской.

Кроме собачьих увлечений, работы над сочинением фортепианных этюдов для Винклера и «особой» мазурки для фортепиано, ведения нескольких турниров в шахматы по переписке, я занимался с моим отцом, который не соглашался оставить меня на том скромном уровне общего образования, на который вытянули меня в консерваторских классах. Он подгонял меня в русском языке, стараясь добиться безукоризненного правописания, и учил математике, которая в самом деле преподавалась в консерватории слабо.

В свободное время я старался докончить начатую несколько лет назад съемку плана нашего сада. Для этого отец согласился дать мне теодолит, угломерный инструмент с очень приятной зрительной трубой, находившийся, прежде чем попасть в мои руки, в прекрасном состоянии, и измерительную цепь. Вернувшись из сада домой, я вычерчивал снятое, делая иногда у отца справки по геометрии. Землемер как-то объяснил мне, что масштаб для длины дорожек и для их ширины можно брать разный, иначе будет незаметна разница в их ширине; это показалось мне нечестным; я взял одинаковый для длины и ширины; потом заметил, что в самом деле не видно разницы, и должен был переделывать все начерченное раньше.

«Особая» мазурка представляла собой попытку сочинить пьесу, в которой каждая рука все время разыгрывала параллельными квартами. Это, как мне казалось, было совсем новым приемом, ведшим к новым гармоническим последовательностям. Гармонии получились приятными, но, как всегда в таких случаях, — композитор, поставивший перед собою определенную техническую задачу, связывал себя ею по рукам и по ногам. Мазурка вышла занятной, но скучноватенькой. Впоследствии я посвятил ее Мясковскому и включил в ор. 12.

Мать моя, которая жаловалась на подагру, пробыла в Сонцовке недолго и уехала проделать курс лечения на Кавказ в Ессентуки. Оттуда пришло от нее письмо, что, если папа отпустит, она приглашает меня приехать навестить ее в Ессентуках. Папа отпустил, и в конце июля я отправился в путь.

На курортах я не бывал ранее, и потому Ессентукский («ессентучный», как называл его Смецкой ⁷¹, ввиду обилия толстых людей) парк, с большою толпою гуляющих, отдыхающих или лечащихся людей, более или менее нарядных, удивил меня. Такого рода толпы я не видал ранее и даже несколько смущался, выходя из санатория, в котором жила мать и в котором поместили также и меня. Все медленно шли, рассматривая встречных; я не знал, как надлежало себя держать, засовывал руку за спину и, продев ее горизонтально, держал ею другую, висевшую, как плеть, вертикально. Я не отдавал себе отчета, что это было вовсе некрасиво, и вся моя фигура напоминала что-то вроде покореженного вопросительного знака.

Однако толкаться среди нарядной и бездельной публики скоро надоело мне. Я поехал осматривать близлежащие курорты: Железноводск, Пятигорск и Кисловодск. Особенно понравился мне последний — своим необычайно легким воздухом; я всегда обращал внимание на воздух и наслаждался, вдыхая его. Парк, гористый и разнообразный, тоже был гораздо интереснее, чем «ессентучный». Затем я выяснил, что бывают экскурсии на Бештау и на Машук, на место дуэли Лермонтова и дальше, на самую верхушку.

В соседней комнате с матерью жила молодая дама лет тридцати, довольно красивая и пышная, звали ее Варвара Николаевна ⁷². Когда мать вдруг почувствовала себя плохо, Варвара Николаевна ухаживала за нею с большим вниманием и выходила ее, о чем

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

«Перед отъездом нас снимали, и эти фотографии у меня сохранились до сих пор».

Содержание