Выпуск № 7 (452) | 1976 - страница 53

мать своевременно сообщила нам в Сонцовку, и я в ответном письме послал ей благодарность и привет. Теперь, узнав, что я собираюсь на Бештау, Варвара Николаевна сказала, что для этого надо записаться в экскурсию, которые время от времени отправляются на гору с проводником, а когда мать стала выражать беспокойство, как это я буду взбираться на гору, ответила, что гора совсем не страшная, в экскурсию записываются и дамы, и что она пойдет тоже — для своего удовольствия и для охраны меня. Мать растаяла от благодарности, и через несколько дней мы отправились экскурсией в тринадцать человек.

Я был очень доволен и процессом восхождения на Бештау, и чудным видом, открывшимся с вершины, и компанией: Варвара Николаевна была приятным и веселым спутником. Но солнце жгло немилосердно, и, когда под вечер мы вернулись домой, лица у нас походили на раскаленные сковородки.

— Что вы! да вся кожа на ваших лицах слезет без остатка! Идите немедленно, умойтесь простоквашей, да так и оставьте ее высыхать постепенно, — повелительно сказал кто-то из врачей при санатории.

Особенно испугалась Варвара Николаевна, не потеряла ли она на верхушке горы свою нежную кожу и нежный румянец, и мы побежали вдвоем доставать простоквашу, чтобы умыться ею.

Впрочем, все сошло благополучно, и вскоре мы совершили еще одну экскурсию — на Машук. [...]

После ее отъезда мать стала собираться назад в Сонцовку, но пришло письмо от Ольги Юрьевны Смецкой: она в Кисловодске и надеется, что мать приедет погостить к ней. Так как Кисловодск при первом впечатлении понравился мне, я спросил, приглашают ли и меня?

— Ольга Юрьевна приглашает нас обоих,— ответила мать, и мы поехали на целую неделю в Кисловодск.

Кисловодск вновь очаровал меня своим чудным воздухом, а Смецкие, у которых мы остановились, занимали, как подобало людям их состояния, комфортабельное, если не роскошное помещение с высокими, семиаршинными потолками, большим затененным балконом с удивительным видом и концертным роялем, на котором я с некоей дамой, рекомендовавшей себя ученицей Антона Рубинштейна, разыгрывал в четыре руки симфонии Чайковского по привезенным Смецкими клавирам. Когда же дама не являлась, а Ольге Юрьевне все-таки хотелось послушать симфонию Чайковского, она говорила мне:

— Неужели, Сережа, ты не можешь справиться один?

Я садился в одиночестве и, рискуя вывихнуть глаза, играл Шестую симфонию Чайковского по четырехручному клавиру, у которого половина музыки была напечатана на левой странице, а половина на правой.

— Ну вот, — говорила Ольга Юрьевна, — хотя у тебя иногда встречаются фальшивые ноты, но выходит более выразительно, чем когда вы играете вдвоем!

Под вечер Смецкие, мать и я отправлялись гулять в парк.

— Тебе не скучно гулять с нами? — заботливо спрашивала Ольга Юрьевна.

— Да нет же, нисколько, — вежливо отвечал я.

— Для компании тебе бы нужно какую-нибудь барышню или молодую даму, — продолжала Ольга Юрьевна.

— На мой взгляд, молодую даму интересней, — басил сзади Смецкой.

— Ну, что ты, Куся, для Сережи лучше барышню!

— И все-таки молодую даму было бы интересней, — настаивал Смецкой, и я вспоминал Варвару Николаевну.

Каждый день мы брали нарзанные ванны, в которых все тело покрывалось веселыми пузырьками от как бы кипящего нарзана, а через неделю распростились с приветливыми Смецкими и отправились в Сонцовку.

Тем временем Сонцовка оживилась: приехали пара теток, затем Сонцов-сын. Я уже говорил, что отец Сонцов поделил Сонцовку на три равные доли между собою и двумя сыновьями, которые решили постепенно продать свои части. Сейчас Сонцов-сын, которого я уже знал, приехал переговорить с моим отцом о том, как это лучше сделать. Затем пришло известие от Раевских: сгорел их дом в Калужском имении. Дом был двухэтажный, деревянный, обшитый снаружи окрашенным тесом, и потому горел как свеча — Раевские едва успели выскочить наружу. Расстроенные, они с половины лета вернулись в Петербург. Родители пригласили их в Сонцовку погостить — успокоиться и отдохнуть после пожара. Старик Раевский и тетя Катя скоро приехали, за ними Катя Игнатьева, а за нею не особенно любимый мною Игнатьев ⁷³. Словом, вскоре после моего возвращения из Кисловодска в Сонцовке стало людно: каждый день на террасе садились за стол около дюжины обедающих. Иногда вечером при луне, яркой украинской луне, играли в крокет. Иногда всей компанией ездили в поле на молотьбу.

Однажды в первый экипаж дамы пригласили отца, во втором ехали дядя Саша Раевский, Сонцов, а против них, на скамейке — я. Сонцов рассказывал, что у него в Москве были знакомые, Раевские, почти что друзья. Он назвал их имена и отчества.
— Не знаю таких, — коротко ответил дядя Саша.

— Это, вероятно, другого герба?

— Возможно, что другого герба, — сказал дядя Саша, гордый своим происхождением от исторического генерала ⁷⁴.

Сонцов скоро уехал, и, несмотря на то, что он держал себя джентльменом, после его отъезда стало как-то свободней и проще. По вечерам родители играли с Раевским в винт, причем Раевский сыпал анекдотами. Отец рассказывал, что в Харькове большая вывеска с надписью «Портной Перебей-нос», и хохотал до упаду. Один из анекдотов дяди Саши у меня до сих пор застрял в памяти: к натурщице приходит художник договориться, чтобы она позировала ему. «Пять рублей за сеанс». — «С удовольствием». — «А если с удовольствием, то — десять». Анекдот никудышный, но настроение в Сонцовке было веселое, и все опять смеялись.

Между тем мне надо было уезжать в Петербург, чтобы не опоздать в класс Есиповой (а то еще вычеркнет из списка неаккуратного новичка) .

— Напиши ей письмо и извинись, что запаздываешь, — посоветовал дядя Саша.

— Может, ты мне подсобишь, — сказал я просительно, вспомнив, что он важный чиновник в отставке и, следовательно, умеет писать официальные письма.

— Напиши черновик, как можешь, и покажи мне, я же тебе подправлю.

Таким образом общими усилиями было сочинено, отредактировано следующее письмо.

Я — Есиповой в Петербург.

Сонцовка, 8 (20) сентября 1909.

«Глубокоуважаемая Анна Николаевна.

Так как по болезни я лишен возможности прибыть к началу занятий в Консерваторию, то считаю своею обязанностью Вас об этом предупредить. Усерднейше прошу Вас не поставить мне в вину таковую невольную мою неисправность и не отказать в лестной для меня чести быть в числе Ваших учеников.

Искренно Вас уважающий

С. Прокофьев» ⁷⁵.

Дядя Саша блеснул заключительной фразой, причем «усерднейше прошу», как никогда не слышанная мною формула, произвела на меня особое впечатление.

— Ну, теперь Есипова наверняка меня не вычеркнет, — думал я, переписывая письмо начисто.

Для первого урока у Есиповой я решил подготовить е-moll’ную прелюдию и фугу Мендельсона, которую я уже раньше проходил с Винклером. Кстати, несмотря на присутствие гостей, мне удалось докончить и переписать все четыре этюда, которые я хотел подарить Винклеру на память, а также заняться «приведением в лоск» «моролевской сонаты», названной мною «соната № 1, ор. 1». Между нею и четырьмя винклеровскими этюдами — ор. 2 — была дистанция огромного размера, будто их писали два разных композитора, но я полагал, что такой поступок позволителен, если считать, что сонатой заканчивается доопусный юношеский период, а этюдами начинается новый, взрослый, «опусный».

Работая над переделкой f-moll’ной сонаты, я чувствовал, что мой композиторский почерк за эти два-три года заметно изменился, и не хотел, чтобы моя починка состояла в том, что портные называют «пришить к старой пуговице новый пиджак». Я хотел, чтобы соната сохранила свой старый стиль, а переделки бы коснулись формы, фортепианной техники и удаления слишком наивных моментов.

Первая часть удалась довольно легко, но во второй и третьей я не знал, как выйти из положения. Между тем, у всех на глазах была четвертая соната Скрябина в одной части, и мы с Мясковским уже не раз говорили о том, можно ли писать сонаты, ограничиваясь одной частью. Ну, что ж, сделаем одночастную сонату! По крайней мере будет соната, состоящая из одного только сонатного allegro, и не придется мучиться со второю частью, которая как-то не обновлялась, а необновленная слишком отражала старые времена юношеской наивности.

Похваставшись в письме Мясковскому, что у меня получилась «великолепная соната, которую я даже думаю пустить по миру под опусом 1» ⁷⁶, и положив в портфель четыре винклеровских этюда и три четверти симфониетты, я отправился в Петербург, оставив родных праздновать отцовские именины (и мои) в Сонцовке 25 сентября (8 октября).

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание