Выпуск № 7 (452) | 1976 - страница 51

сал мне ее, во-первых, очень неразборчиво, а во-вторых, только две главные темы, а разработку — нет. Ты ее, пожалуйста, привези» ⁶⁶.

Словом, когда выяснилось, что я корпел-корпел над симфониеттой для Воронежа, а никакого Воронежа не вышло, отец пожалел меня и предложил для развлечения поехать в гости к Моролеву. В какой-то день июля я выехал из Сонцовки в Никополь. Ехать надо было сначала с востока на запад до станции Синельниково и там пересаживаться на большую магистраль из Москвы в Крым. В Синельникове эта линия, идущая с севера на юг, отклонялась на запад и на ближайшей же большой станции встречалась с Днепром. Здесь я пересел на пароход и поплыл вниз по течению, выгрузившись вечером, часу в одиннадцатом в Никополе. Моролев жил далеко от пристани, на довольно высоком берегу. Я нанял извозчика, и он шажком повез меня вдоль Днепра. [...]

Поднявшись на горку и пересекши город, мы подъехали к Моролеву. Все семейство с детьми высыпало меня встречать. Моролев взял мой чемодан и повел в приготовленную мне комнату. [...]

На другой день пришел Каченовский ⁶⁷, директор Коммерческого училища, свежий, седой, очень приятный человек, которым уже многократно хвастался в своих письмах Моролев, говоря, что вот я с моими шахматами попадусь под лапу Каченовскому, и он скушает меня с потрохами, потому что играть в шахматы с Каченовским надо уметь, от меня же останутся одни косточки да разговоры, что я когда-то играл с Ласкером ⁶⁸.

Каченовский, действительно, разгромил меня в первых двух партиях. Остаток дня я ходил мрачный и, когда мы вечером отправились к Каченовским, сел играть внимательно, осторожно, по-турнирному. Партия оказалась длинной, с разменами и сложным пешечным концом, который я выиграл. Когда мы, по окончании партии, усталые и помятые, встали от доски, все общество уже сидело за вечерним чаем. Кто-то спросил у Каченовского:

— Вас не утомляет такая долгая игра в шахматы?

Тот подумал и сказал:

— Вот вспомните Ньютона. Он всю жизнь занимался сложнейшей математикой. И ничего, прожил далеко за восемьдесят лет.

На другой день Каченовский, Моролев и я пошли на Днепр купаться. Вдоль берега выстроился ряд купален, мы сняли одну из них и стали раздеваться. Удобство купален заключалось в том, что они начинались не у самого берега, а там, где воды было по пояс; кончались же, где вода доходила до горла — и, следовательно, мне, никогда не купавшемуся и не умевшему плавать, не представлялось возможности утонуть. Когда Каченовский вылезал из воды, его седые волосы и борода со струящейся с них водою напоминали мне Нептуна, не хватало только трезубца. А когда мы все, вернувшись к Моролеву, вновь уселись за шахматы и Каченовский опять потеснил мои фигуры, мне стало казаться, что я в самом деле играю с Нептуном и просто ничего не могу поделать с морским божеством.

Затем началась музыка. Моролев сказал:

— Довольно развлекаться. Ты должен сыграть мне все, решительно все, что ты умеешь.

— Боже мой, на это уйдет несколько дней!

— Тем лучше. Вот и играй мне несколько дней. Я же ждал тебя больше года.

Я охотно уселся за рояль: во-первых, Моролев слушал с явным удовольствием и действительно в неограниченном количестве; во-вторых, он не требовал безупречности исполнения, а главным образом, чтобы я верно передавал основную линию сочинения.

За сегодняшний день были исполнены: соната «Аврора» Бетховена, хроматическая фантазия и фуга d-moll Баха, прелюдия, фуга и хорал e-moll Мендельсона и в заключение концерт Римского-Корсакова, который я играл Моролеву аранжируя сольную партию вместе с оркестровой. Кроме того, я показал упражнения Брамса, которые очень нравились мне своею акробатикой, соединенной с музыкой, и понравились Моролеву.

На следующий день музыка началась с утра. Я играл главным образом русские новинки: четвертую и пятую сонаты Скрябина, сонату b-moll Глазунова, «Сказку» Метнера — ор. 8, № 2; мои собственные новинки — сонату № 2 и пьесы из ор. 2, 3, 4 и отчасти 12. К «моролевскому» маршу ор. 12, в новой редакции, то есть в той, в которой он входит в опус 12, Моролев отнесся неодобрительно, говоря, что старую редакцию он предпочитает, а тут я намудрил и натыкал ненужно разукрашенных аккордов ⁶⁹. Когда мой репертуар был более или менее исчерпан, Моролев доставал из шкафа неизвестные или полуизвестные для меня вещи, приговаривая:

— Ну, попробуй, сыграй мне вот это!

Еще на следующий день музыка прекратилась, и Моролев уехал на свою работу. Вернулся только в три или четыре часа и закричал голодным голосом:

— Обедать, обедать!

Через четверть часа его жена спросила меня:

— А где же Василий Митрофанович? Обед подан и остынет.

Я отправился в его комнату и нашел крепко спящим на диване, прислонясь к спинке. На улице шел дождь, мне показалось, что ему может быть холодно, и я накрыл его пальто, лежавшим рядом. Затем сверху накрыл своим пледом. Постепенно заботливость перешла в легкое хулиганство. Я принес с моей постели одеяло и накрыл его с головою. В соседней комнате я увидел моролевскую постель и принес оттуда второе одеяло, оглядываясь, что можно прибавить еще. Спящий на диване Моролев постепенно превратился в гору, которая слегка вздрагивала, как от землетрясения. Наконец гора сделалась вулканом, явно шевелившимся изнутри. Я повалился на другой диван напротив и катался по нему со смеху. В какой-то момент движения горы возросли, и из самого неожиданного места появилась сердитая и ничего не понимающая голова Моролева. На его месте я, вероятно, в самом деле рассердился бы. Но у Моролева был хороший характер. Он освободился от вещей и, потягиваясь, пробормотал оправдательно:

— Заснул немножко...

Мы пошли обедать. После обеда я предложил партию в шахматы. [...]

Вечером, после музыкального сеанса, Моролев повел меня в цирк (единственное зрелищное учреждение в Никополе), а после — на поплавок ужинать.

У Днепра в летний вечер было очень хорошо, а рыба вкусна, но когда подали счет, я не позволил Моролеву платить за двоих, помня, что однажды отец сказал мне:

— Если придется тебе пойти в компании в ресторан, то счет платят все поровну. Если, скажем, ужинают вчетвером, то делят на четыре равных части, даже если одни пьют вино, а другие не пьют.

— Но если в компании есть дамы, — прибавила мать, — то дамы не платят совсем.

Однако Моролев оказался хлебосолом:

— Пойми же, ведь ты здесь мой гость, а я хозяин, а ты платишь... — Но я твердо веровал в наставления отца и, в конце концов, под вопли Моролева заплатил свою половину.

Последующие дни проходили в игре на рояле, игре в шахматы и купанье в Днепре. Прожив очень приятно «французскую» неделю (huit jours, как говорят французы), я распростился с гостеприимным Никополем и отправился назад в Сонцовку. Перед отъездом нас снимали, и эти фотографии у меня сохранились до сих пор.

Сонцовка после Никополя.

Сонцовка в июле была не то, чтобы приятной: «выжженные солнцем степи, жара, ветер, пыль», как я писал Глаголевой в ее зеленую Францию; «знакомых — никого, я буквально один» ⁷⁰. После никопольских шахматных безумств я потерял в весе три с половиной фунта и, чтобы поправить свою худобу, пил по указанию родителей какой-то микстурный препарат «гематоген». На письменном столе лежало девятнадцать писем, преимущественно шахматные открытки из турниров по

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание