Борис в исполнении Рейзена выглядел поистине величественным. Хорошо сохранилась в памяти сцена коронации, когда стражники, хотят схватить дерзкого Юродивого, а Борис произносит здесь только одно — «Не троньте!» В этом — весь властный, могучий и страдающий царь. Казалось, ничто не сломит его могущества…

Очень постепенно выстраивал Рейзеи сложнейший образ, несущий в себе гигантский драматический контраст: величие самодержца изнутри подтачивали страдания измученной совести.

Я пел в «Борисе» со многими басами, в частности с таким замечательным артистом, как А. Пирогов. Он создавал очень экспрессивный образ. Борис Рейзена поражал силой, волей, и тем острее сопереживали мы с ним его трагедию.

Не могу не сказать несколько слов о Рейзене — Сусанине, которого он пел часто и с большим успехом. Особенно запомнились мне две сцены. Одна из них — прощание с дочерью, партию которой пела Н. Шпиллер. Марк Осипович создавал здесь характер человека большой душевной теплоты. Каждый раз после слов утешения: «Ты не кручинься, дитятко мое», исполняемых всегда на нежнейшем ррр, все мы, стоящие за кулисами, не могли сдержать слез. Плакала и Антонида — Шпиллер.

А в сцене смерти тоскующий отец превращался в русского богатыря. Несокрушимая воля звучала в голосе Рейзена, читалась в самом облике актера. Вот где было истинное мастерство перевоплощения!

Памятен Мефистофель Рейзена — коварный и значительный. В Серенаде певец демонстрировал всю красоту своего голоса, богатство контрастов, тонких оттенков.

Почти никогда не пропускал я концертов Марка Осиповича в Большом зале Московской консерватории. Мне посчастливилось слышать певца в вагнеровском репертуаре. Особенно потрясла сцена «Прощание Вотана и заклинание огня» из «Валькирии». Величественность облика, гибкий, красивый, насыщенный чувством голос, равно выразительный в драматических и в лирических эпизодах, огромный динамический диапазон…

А в Девятой симфонии Бетховена я всегда с трепетом ожидал момента, когда певец поднимался во весь свой исполинский рост, и на зал обрушивался его призыв: «О, братья! Довольно печали!» Пожалуй, нигде с такой мощью не звучал голос Рейзена, как в финале бетховенской Девятой.

Иван Сусанин

В совершенстве владеет Рейзен всеми секретами мастерства концертного исполнителя. Вспоминаю его ни с чем не сравнимые «Сомнение» Глинки, «Для берегов отчизны дальней» Бородина, романсы Рахманинова, танеевский «Не ветер, вея с высоты», песни Шуберта, Грига, Шумана, русские народные песни.

Слышал я Рейзена и несколько лет назад в юбилейном спектакле «Садко», где он выступил вместе с И. Козловским. И голоса обоих певцов показались удивительно свежими, как бы окрашенными новыми красками щедрой осени…

И, наконец, сильнейшее впечатление последних лет — уникальная грампластинка с романсами Чайковского. Трудно поверить, что это поет человек на пороге своего восьмидесятилетия! Слушая романс за романсом, вы все более ощущаете поразительную мудрость в сочетании с необычайной простотой. В этих записях, сделанных певцом недавно, — зрелость человека, много пережившего и познавшего, красота его неповторимой души. И радостно сознавать, что мы вновь имеем возможность слышать голос М. О. Рейзена — замечательного советского певца.

П. Пичугин

СТАРЕЙШИНА ОПЕРНОЙ СЦЕНЫ

В сознании нескольких поколений людей, любящих музыку, оперу, Козловский и Большой театр неразделимы. В богатых славными именами и деяниями летописях Большого театра творчество Козловского — одна из самых ярких страниц. В артистической же биографии Ивана Семеновича Большой театр — это несколько десятилетий самого высокого, подвижнического служения искусству. Лучшие, незабываемые образы — Юродивого, Лоэнгрина, Ленского, Ромео, образы, вошедшие в золотой фонд отечественной исполнительской культуры, созданы Козловским на сцене театра, который он называет «самым прекрасным театром на свете».

Около пятидесяти ролей русского, зарубежного и советского репертуара исполнил Козловский на оперной сцене. Среди них есть роли лирические и драматические, героические и комические, эпические и сказочные, жанрово-бытовые и гротесковые. Фантазия, мастерство перевоплощения, умение постигать художественные стили разных эпох, дух и характер различных национальных культур, наконец уникальные голосовые данные, позволяющие одинаково легко справляться с партиями и драматического тенора (Лоэнгрин, Хозе), и меццо-сопрановыми (Орфей, Зибель), и даже с очень высокой по тесситуре партией Звездочета в «Золотом петушке», предназначенной для характерного голоса тенора-альтино, — вот те редкие качества, счастливо соединенные в одном лице, которые дают возможность артисту с равной убедительностью и совершенством воплощать на сцене столь несхожие между собой образы, как мудрый старец Берендей и легкомысленный янки Пинкертон или страдающий Вертер и прокофьевский Принц, влюбленный в три апельсина. При этом для Козловского не существует разделения ролей на большие и маленькие, ведущие и второстепенные, «выигрышные» и «невыгодные». К каждой он подходит с величайшей внутренней ответственностью и в каждой остается индивидуально неповторимым: Баян в «Руслане и Людмиле», Владимир в «Князе Игоре», Индийский гость в «Садко», Зибель в «Фаусте», Арлекин в «Паяцах». Напомним, что и Юродивый до Козловского считался партией третьестепенной, «эпизодической».

Представитель русской классической вокальной школы, наследник ее высоких идейно-художественных принципов, Козловский — оперный артист видит в своем искусстве средство, при помощи которого он мог бы с предельной ясностью донести до слушателя основную идею оперного спектакля, выявить общественно значимое, этическое начало создаваемых им образов. В каждом из них Козловский стремится прежде всего раскрыть общечеловеческое содержание, психологически убедительно обрисовать характеры своих героев, показать лучшие черты их душевного облика — рыцарское благородство Лоэнгрина, пылкость и чистоту чувства Ромео, духовную неудовлетворенность и стремление к прекрасному Фауста, искренность раскаяния Альфреда, преданность Йонтека, — если обратиться к западноевропейской оперной классике. (Примечательно, что в огромной галерее оперных образов, созданных артистом, почти нет таких, которые принято называть «отрицательными персонажами». Герцог в «Риголетто», пожалуй, исключение, и весьма характерно, что этот образ решен Козловским в плане изящного, виртуозного, но нарочито холодноватого звучания, как бы несколько отстраненно; цель, преследуемая здесь артистом, состоит в том, чтобы заставить зрительный зал сопереживать не изображаемому им герою, а жертвам его эгоистического легкомыслия.)

С особенной силой принципы реалистической эстетики раскрываются Козловским в партиях русского классического оперного ре-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Иван Сусанин

П. Пичугин

СТАРЕЙШИНА ОПЕРНОЙ СЦЕНЫ

Содержание