Выпуск № 3 (448) | 1976 - страница 44

А. Нежданова — Людмила

мя никто Антониду не пел. Сестры Кристман ее не пели: у них, как у немок, было плохое произношение. Я первая спела эту арию в оригинальной тональности, поэтому кончила на до, а не на си. Я тогда выдерживала до, сколько хотела. На пробе были фон Бооль 2 , Барцал 3 и другие. Их это поразило, и они это запомнили. В начале апреля приходит как-то Барцал в класс Мазетти и спрашивает, не могу ли я спеть в спектакле <...> «Жизнь за царя» («Иван Сусанин»). Мазетти сказал: «Может». Дали мне одну фортепианную репетицию. Пели со мной Власов, Клементьев и Збруева. Все они отнеслись ко мне очень тепло. Потом дали мне одну мизансценную репетицию. Роль простая — изображать русскую девушку, это не «Лакме», не «Травиата». <.••> Режиссер только показал, когда и откуда выходить. Я спросила его: «Как держать руки?» «Как? Обыкновенно. Как держат русские девушки». Фон Бооль предупредил меня, что это не дебют, что о приглашении меня в труппу дирекция не может говорить, так как вакансий нет. Речь шла о приглашении меня на один спектакль за сто рублей. Нужно было выручить дирекцию. <...> А у меня в то время уже был контракт на три года в Италию — в Турин, Парму и Болонью. Я должна была петь «Elisir d’amore» и еще какую-то оперу... не помню. Всего две оперы. Попою, думала, немного в Италии, а потом вернусь в Россию. <...>Так вот, имея в руках этот контракт, я согласилась выручить дирекцию, спев один спектакль.

Выручила. Спела. Показала себя. Публике понравилась. Успех был колоссальный. (Сказав это, Антонина Васильевна немного смутилась.) Стали страшно аплодировать после первой же арии, после до — я тянула здорово. Теперь этого боятся: возьмет певица до и дрожит. <...> Когда я уже начала петь в театре, Альтани 4 один раз забыл предупредить оркестр,

что пою я, и ария пошла, по традиции, на

полтона ниже. Я пою и чувствую, что голос как-то плохо звучит. Не понимаю, в чем дело. Альтани потом страшно извинялся. После этого случая я всегда боялась, что оркестр опять начнет играть ниже, и каждый раз оговаривала это перед началом. <...> Теплов. Ну, а как — волновались Вы, Антонина Васильевна, на дебюте? Нежданова (не сразу). Нет. <...> Потом, артисткой, стала бояться больше... Тогда же мРньше, наверное, чувствовала ответственность. Или уверена, что ли, была <...>, чувствовала уверенность.

конечно любящему музыку, наслаждение. Я была уже взрослой, когда ко мне пришел успех, но разве и тогда мне стало все или почти все доступно? А я и тут не поддавалась. Я всегда думала о работе, о том, что еще многое надо сделать. Аспелунд. Антонина Васильевна, расскажите, пожалуйста, о Вашем дебюте в Большом театре. Нежданова. Все вышло случайно. В 1902 году я оканчивала консерваторию. Училась на последнем курсе. Пришла весна. В марте всегда проходили пробы в Большом театре. Я решила попробоваться. Спела две арии: из первого акта «Лючии» и из «Риголетто». Комиссии я понравилась. Они спросили, что я пою из русских опер. Я назвала «Жизнь за царя», «Руслана». На следующую Пробу я принесла арию Антониды. Тогда в Большом театре и Маркова, и Цыбущенко пели ее на полтона ниже; голоса у них были потяжелее, поэтому они и транспонировали. А больше в то вре

Все отнеслись ко мне замечательно — Збруева, Клементьев. Альтани называл меня «скрипкой Амати». Страдивариус, говорил он, звучит острее, а Амати мягче. Сравнивал меня с Зембрих... После спектакля вызвал меня фон Бооль и предложил ехать в Петербург в Мариинский театп, так как в Москве вакансии не было. Я, конечно, ни за что! Хотелось кончить консерваторию и петь под руководством Мазетти. Я ему очень верила, всегда слушала его указания. Я и теперь так: люблю, чтобы меня послушали, что бы я ни пела. Николай Семенович (ГолоЕанов — П. Я.) обязательно должен предварительно проверить. <...>■ Я, конечно, и сама чувствую, как выходит, но все-таки со стороны слышнее. <...> А тогда меня проверял Мазетти. Потому я и отказалась от Петербурга. Вскоре опять пришел Барцал и попросил спеть еще один спектакль, как раз на закрытии сезона, 30 апреля. Маркова в то время уехала, а Цыбущенко заболела. Тут уж я была более уверена в себе и сказала: «Нет, если спою, то только после того, как заключу контракт». И вот 27 апреля со мной заключили контракт на один год с оплатой тысяча двести рублей. Это значит по сто рублей в месяц. Мне казалось тогда — масса денег. Ведь в консерватории я жила на сорок рублей в месяц и жила прекрасно. <...>

В январе был в Москве Теляковский 5 , слушал меня. Вызвал к себе. «Вы довольны работой в театре?» — «Очень довольна!» — «А жалованьем довольны?» — «Очень довольна!» — «А может быть, мало?» — «Ну, говорю. может быть, мало...» Он засмеялся. Предложил мне контракт на три года: первый год семь тысяч, второй год восемь тысяч, третий год девять тысяч. О-о-о! Я обрадовалась страшно! За этот год я выучила еще «Фауста». Тут же была и «Валькирия», о которой я всегда буду помнить. Так начала я работать в Большом театре. Каждый год 5 — 6 мая я уезжала из Москвы. Май и июнь, приблизительно до половины июня, я проводила за рубежом. Бывала в Париже, Дрездене, Вене. Берлине, Лондоне, Мюнхене. Праге, Лионе, Марселе. Везде была, кроме Испании. Потом обычно уезжала в Швейцарию. А вторую половину лета — я всегда в Римини и там готовила партии с Мазетти. Римини я обожаю! Там я жила 12 лет — с 1902 до 1914 года. Война это прервала. А после революции я опять начала туда ездить. Аспелунд. Расскажите о самых ярких из Ваших итальянских впечатлений.

Нежданова. Певцы великолепные! Замечательно поют. Я так восхищалась. Голоса горячие. И такое умение петь! Поют естественно, просто и так выразительно! Прямо восторг! Аспелунд. А чем отличается их пение от Вашего пения? Вы тоже прекрасно поете, но Вы ведь русская певица. Нежданова (после небольшого размышления). Они поют колоратуру как технику, украшение как украшение, а я всегда ищу в этом смысл. Я всегда ищу, что данная гаммка выражает. Вот я слушаю теперь по радио Тотти дель Монте, Галли Курчи... У них больше блеска, но чисто технического. Украшения у них какие-то «бездумные». А мне всегда хотелось найти в украшениях смысл. <...> Но зато все драматическое они поют очень выразительно, горячо. Прекрасно!

Теплов. А когда, Антонина Васильевна, Вы начали петь колоратуру по-неждановски, а не по-итальянски? С самого начала или это пришло позже? Нежданова. Нет, нет, конечно, не сразу. Все это появлялось постепенно. Когда училась, да и после, я пела, как все, и только восхищалась, как хорошо поют. У меня осталось в памяти, что вначале я пела не как следует. Вот ведь «Травиату» и «Лакме» я стала петь только через три года. А до тех пор отказывалась. Я вообще никогда не выступала ни с одной вещью, пока она не была у меня закончена до последних подробностей. В Италии знаете что поражало? Какие у всех голоса и какие способности! Жила я на прекрасной вилле, рядом с Гранд-отелем. Раз как-то вечером слышу на берегу моря чудесное пение. Поет тенор... или баритон. Не то из «Лючии», не то из «Дона Паскуале». Замечательно! Слушаю и не могу оторваться. Думаю, наверное, приехал в Гранд-отель какой-нибудь большой певец, какая-нибудь новая знаменитость. Они ведь все там останавливались. Утром бегу туда и спрашиваю лакея: «Кто это вчера так замечательно пел? Наверное, какой-нибудь знаменитый певец?» А тот смеется и показывает на другого лакея: «Да это он». Простой лакей! Он никогда не учился, а только слушал, как поют артисты. Идешь в отель после театра — и все кругом поют! Поют, как артисты! Знают все партии! Поэтому публика так замечает у певца всякую ошибку, не простит ему ни одного промаха. Наверху сидят рабочие, и прямо замечательно, как они знают все оперы. Чуть артист ошибется — свист, крики! Прямо поразительно, как простой народ понимает и любит оперное пение! Замечательно!!! Аспелунд. В сезоне 1911/12 года, в воскресном утреннике шли «Искатели жемчуга»;

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание