Выпуск № 3 (448) | 1976 - страница 39

сти и силе много певучей женственности и широких, плавных линий. Правда, в арии второго акта «Господь тебя осудит» в голосе появляются наконец мягкие, лирические интонации — но поздно: в первой картине образ был уже очерчен настолько жестко и бескомпромиссно, что новые краски не связываются с предшествовавшим и воспринимаются лишь как чисто вокальное решение, вне раскрытия человеческого характера. Любаша Образцовой с самого начала готова на все, и потому ее ужасу перед Бомелием и постыдной сделкой с ним не очень веришь — скорее лекарь кажется орудием в ее руках. Она не вызывает сострадания, на которое, безусловно, рассчитывал композитор.

Рядом с такой Любашей очень неожиданно выглядит Графиня в «Пиковой даме». Вот уж где, казалось бы, можно было прибегнуть к крайним средствам! Но Образцова на удивление сдержанна в этой роли. В ее Графине нет ничего демонического, изначально рокового — гона сугубо реалистична, даже житейски достоверна. Актриса вовсе не делает Графиню живой развалиной. Напротив, она аристократически элегантна (в пределах возможностей возраста), в ней еще можно увидеть следы прежней необычайной красоты, уловить отсвет женского очарования былой царицы великосветских салонов. И когда в пятой картине она, устроившись удобно в кресле, поет свою арию, происходит настоящее чудо: смягчается, вуалируется голос, словно подернувшись дымкой воспоминаний, молодеет, окрашивается нежностью в глубоком рр, прерываемом выразительнейшими паузами-многоточиями, вмещающими, кажется, всю прожитую, не рассказанную словами жизнь. Вот где торжествует вокальное перевоплощение: при полнейшей неподвижности и неизменности внешнего облика Графини вы словно видите ее ушедшую молодость! В символической, роковой старухе вдруг открывается человек — и потому ее смерть потрясает, пожалуй, не меньше гибели Германа или Лизы. Ведь только воспаленному воображению Германа Графиня кажется

олицетворением рока — на самом деле она

тоже всего лишь его жертва. Так, во всяком случае, «читается» из зала образ, созданный актрисой, по-видимому, в полном соответствии с режиссерской концепцией спектакля Б. Покровского, решенного в строго реалистической манере. Совсем невелика роль Элен в «Войне и мире». Но какая «точность попадания» и в пластике, и, главное, в постижении индивидуальной характерности интонационного язы

ка партии! Степень проникновения в человеческую суть образа особенно очевидна в сценах с Анатолием Курагиным: в жизни между Е. Образцовой и А. Масленниковым как будто нет никакого внешнего сходства, но здесь, в спектакле, они несомненные брат и сестра, у них даже улыбки одинаковые: пустые, ничего не выражающие, словно надетые вместе с бальным платьем или парадным мундиром... И, наконец, Кармен — самая до сего времени значительная из театральных работ актрисы, заслуживающая особо обстоятельного разбора, потому что это не просто отлично сыгранная роль, но своя концепция характера, во многом неожиданная и новая для нашей оперной сцены. Первое, что бросается в глаза: Кармен Образцовой очень молода. На сцену выбегает босоногая девчонка, насмешливая, озорная — настоящее дитя пестрой, опаленной солнцем Севильи. Играя и дурачась, она виснет на шее какого-то парня, кого-то поддразнивает, с кем-то обменивается шуточками. В ней нет ничего от импозантной жгучей красави

Графиня

цы, отполированной сотнями восхищенных мужских взглядов: ни эффектных поз, ни многозначительности или рассчитанного кокетства опытной покорительницы сердец. Но она и не вульгарна. Пожалуй, в ее манере держаться есть что-то неуловимо современное: простота и раскованность в общении, которая может создавать впечатление доступности, но на самом деле часто скрывает упрямую независимость, готовую постоять за себя 3 . Случайно подвернувшийся Хозе (как и Цунига) тоже становится объектом озорной игры. Лишь на одно мгновенье Кармен делается серьезной: когда вручает (а не швыряет, как обычно) Хозе цветок. Ибо это уже не игра, а торжественный ритуал. Здесь впервые проступает одна из главных опор, на которых строит актриса свою концепцию об

3 Жаль только, что из общего тона сцены несколько выпадает Хабанера, в которой певица отдает дань традиционной «выходной арии». В. Фельзенштейн предлагал трактовать Хабанеру как популярную песенку, которую поет Кармен к вящему удовольствию толпы, охотно подхватывающей всем давно известный мотив. Конечно, это не единственно возможная интерпретация, но она бы великолепно вписалась в экспозицию образа, даваемую Образцовой.

раза: «цыганское» в ее Кармен проявляется не в особенностях внешней манеры поведения и даже не в интонациях голоса — оно глубже, оно в ее сознании, в ее восприятии мира, насквозь языческом, проникнутом верой в таинственное и непостижимое разумом, в «древние поверья», в чары и колдовство, во всесильность судьбы. И встретив сопротивление Хозе, Кармен как-то по-детски сердится: ведь все равно ему не устоять, колдовство не может не подействовать. И оно действует — потому таким торжеством дышит кульминация Сегидильи.

С появлением Эскамильо во втором акте Кармен заметно меняется: Хозе для нее «свой парень», с ним можно порезвиться и подурачиться; Эскамильо пробуждает в ней женщину, желание быть красивой и элегантной 4 . Но вот приходит Хозе, и она вновь становится озорной и взбалмошной девчонкой. Надевая кастаньеты, походя обнимает его, посмеивается над его ревностью, — словом, чувствует себя хозяйкой положения. И потому упоминание о казарме и желание Хозе уйти — для нее совершенно неожиданный и болезненный удар. Она не просто уязвлена, — под сомнением ее «магическая» сила. Она не только в ярости разбрасывает солдатскую амуницию, она в отчаянии плачет, закрыв лицо руками, после слов «Убирайся в казарму!»

Но тут Хозе начинает свою «арию с цветком». В. Атлантов поет ее неподражаемо, это подлинный шедевр. Вдохновенность исполнения мгновенно, как обычно и бывает в театре, зажигает оркестр: в этих немногих тактах он, во главе с Ю. Симоновым, как говорится, творит чудеса. И Образцова, как истинная актриса, извлекает максимум возможного из творческого взлета партнеров: сыгранный ею без слов и движений взрыв пылкой страстности, единственный, который позволяет себе актриса во всем спектакле, — один из самых сильных его эпизодов, делающий честь актерскому мастерству Образцовой.

Затем Кармен, уговаривая Хозе бежать, устремляет на него неподвижный взгляд, вытянув руки в каких-то ритуальных пассах — ■

4 Только не слишком ли легко ей это удается? Некоторая нотка неуверенности должна была бы прозвучать здесь у той Кармен, какую мы видели в первом акте. Ведь Эскамильо — человек из другого мира, знаменитость, «кинозвезда», если угодно. Ощущение дистанции между ними, которую Кармен втайне очень хочется преодолеть, — вот чего недостает этой сцене, и не ради обнажения «социальных» мотивов, а для большей' последовательности и непрерывности в раз

витии образа.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание