Выпуск № 3 (448) | 1976 - страница 43

ваторию случайно. Было это в 1899 году. Приехала со знакомыми просто посмотреть Петербург и Москву. <...> Стали мне советовать: пускай прослушают голос. А диапазон у меня тогда был очень маленький — выше фа и соль голос не шел. Даже соль брать было трудно. <...> Пошла я к Сафонову. Он что-то в моем голосе расслышал; понравился ему тембр. Сказал Мазетти: «ЕПе sera une char meuse». Мазетти взял в свой класс. Но платить за учение было нечем. <...> Прием был окончен, и все стипендии разобрали. Выручил мой друг Фитингоф, капитан парохода «Святой Владимир». Он написал письмо Ушкову ', и тот сейчас же прислал деньги за весь год. При всем этом Ушков ни разу не попросил меня спеть. Так и не знал, какой у меня голос! Я, конечно, была благодарна ему и стала часто бывать в его доме просто, наравне с другими гостями, никогда не чувствовала себя бедной консерваторкой, получающей стипендию. Позже я познакомилась и очень подружилась с его дочерью Наташей, будущей женой Кусевицкого. В тот же год я очень подружилась с Иваном Михайловичем Сеченовым. Я была в семье у него вместо дочери. А познакомились мы так. Я как-то пела по-итальянски на ученическом вечере в Малом зале консерватории. Сеченовы были там. А они страшно любили Италию. У них в доме была масса итальянских картин, альбомов. <...> Прямо — Италия! И каждое лето они ездили туда и всё, всё там знали. ■<...> Вот мы и познакомились. <...> Аспелунд. Не можете ли Вы припомнить, Антонина Васильевна, как занимался с Вами Мазетти? Нежданова. В консерватории он занимался со мной, как и со всеми. Прежде всего требовал естественности и простоты, без всякой там нарочитости и надуманности. Очень следил за дыханием. Требовал глубоко дышать и удерживать дыхание. А звук всегда давать вперед,- к верхним зубам... вот сюда ( показывает ). Если звук близко, то человека всегда хорошо слышно, даже если он поет вполголоса. Умберто Августович очень следил за всем этим, был неуклонно требователен. Возьмите меня. Многие говорят, что у меня все было от природы. Ведь это же неправда. Кого хотите, спросите. Когда я поступала в консерваторию, то фа, фа-диез второй октавы брала с трудом. На испытании я пела «Колыбельную» Чайковского в низкой тональности. Там ля-бемоль — так я дала кикс. У меня не было верхов. Г рудью я даже не пела — Мазетти не позволял.

Аспелунд. А были у Вас чисто грудные ноты? Нежданова. Нет, не было. И вот Умберто Августович стал очень осторожно развивать мой диапазон. В первый же год голос стал расти, правда понемногу. Я помню, мы пели гаммы. Ниже до вниз не шли. А вверх под ходили к соль и ля второй октавы очень медленно. Начала я заниматься в октябре, а к маю у меня наметился си-бемоль. Постепенно к третьему году обучения у меня появилось ми третьей октавы. А фа и фа-диез я приобрела уже будучи на сцене. Мазетти вообще работал очень осторожно. Вот, помню, из Киева приехала одна молодая дама. У нее был прелестный тембр. Но голос был разбит — тремолировал. Мазетти спрашивает ее: «Сколько вы учитесь?» «Около года»,— «А что пели?» Оказывается, в первый-то год и в «Лакме», и в «Травиате». Умберто Августович говорит: «Вот в этом-то и заключается ваша ошибка. От этого-то и пострадал ваш голос». Он начал, по существу, лечить ее. Пели только упражнения на середине. Пели с закрытым ртом. Медленная была работа. Она, кажется, три года так пела и в конце концов выправилась. Вот что значит неосторожно выбирать репертуар. Меня Мазетти очень долго держал на умеренном диапазоне — не выше соль, ля-бемоля. Пела много вокализов. Аспелунд. Каких? Нежданова Да вот из Панофки — первые. Они низкие. Последний год пела вокализы Ригини. Аспелунд. А когда Вы начали петь произведения с текстом? Нежданова Да тогда же, почти сразу. Но пела очень легкие произведения и только на итальянском языке. Первой вещью с текстом была ария Керубино. Потом пела арии Сюзанны. В консерватории я очень легко все учила. Учила сама. Вот теперь все: разучивают партии с концертмейстерами. Сами не потрудятся выучить. А в мое время так не было. Все учили сами. В класс нужно было приносить уже готовое. Ну, конечно, не совсем отделанное — здесь многое мне указывал Мазетти. Но основное, то есть музыкальный текст и слова, я, приходя в класс, уже твердо знала. Много приходилось работать. Это было не всегда легко, так как первое время я жила в комнате вчетвером, а инструмент был один. Была еще одна певица, а кроме нее, с нами жили две девушки — одна скрипачка, а другая пианистка. Мы чередовались по своему расписанию. Но все-таки я всегда приносила в класс готовый материал. Работала я очень много. Каждый певец должен себя

Ь'1

хорошо слышать. В этом главное. Вот, например (поет « Тяжка печаль и грустен свет» Шуберта). Ведь здесь надо найти не только певчески правильный звук, но и то, что гораздо труднее, то есть краску, которая соответствовала бы и настроению всего произведения, и конкретному его эпизоду. Это вовсе не так просто. По многу раз приходилось искать, поразному пробовать. Долго не получается, а потом начнет намечаться.

Аспелунд. Ну, а как Вы распределяли свое время, какой у Вас был режим?

Нежданова. Я вставала очень рано. Как правило, в половине 8-го утра. Пила чай. Иногда перед уроком, который был в 9 часов утра, немного распевалась. Или, придя в консерваторию, находила свободный класс и распевалась там. Обычно с 9-ти до 3-х я была в консерватории. Ведь кроме пения были и другие предметы: сольфеджио, гармония, танцы, итальянский язык, история музыки и т. д. Мазетти строго следил за тем, чтобы его ученики вообще хорошо учились. Пение у нас было два раза в неделю. Также два раза было фортепиано.

Аспелунд. А когда Мазетти позволил Вам работать самостоятельно? Через сколько времени после начала обучения?

Нежданова (несколько удивленно). Как через сколько времени? Сразу. Я пела в день раза по три. Вначале по десять-пятнадцать минут, потом в общей сложности до двух часов. Всегда делала большие перерывы. Самое главное — нельзя «перепевать». За этим я очень следила, Умберто Августович обращал на это очень большое внимание.

Чтобы не утомляться, а заниматься побольше, я очень многое разучивала глазами. Я всегда, когда пою, — вижу ноты. И вот я очень хорошо этим пользовалась, чтобы, не тратя голоса, лучше выучивать. <...> У меня и около кровати, и под подушкой лежали ноты. Так по нотам я и учила. Я таким образом мысленно учила слова, нюансы. Учила без пения, и за роялем, и просто так. Мелодия звучит, когда гляжу на ноты. Я просматриваю их и стараюсь себе представить, как это я пою: как звучит голос, где дыхание брать, какие нужны нюансы. Все это я старалась себе ясно представить и запомнить. Делала отметки в нотном тексте. А потом, когда это в голове как-то укладывалось и закреплялось, я начинала петь. Слушала свой тембр, проверяла, правильны ли ударения, красиво ли все звучит. Пела всегда полным голосом, но никогда не пела много, а главное — никогда не форсировала звук.

Всегда очень следила за гласной «и». Это была моя проверочная гласная. Если она шла хорошо, то за ней и все остальные строились. Аспелунд. Кстати, скажите, зависит ли верхний регистр от того, как поется «и» на середине и внизу? Нежданова (на минуту задумывается). Ну, конечно, зависит. У меня, например, — может быть, это от знания украинского языка — «и» всегда было хорошее, получалось как-то само собой. Но все-таки, помню, Мазетти всегда требовал, чтобы я эту гласную пела еще «ближе». После «и» он заставлял петь «а», а также «а-е-и-о-у». Это очень выравнивало все гласные. А настройка шла все-таки ot «и». Это все важные технические требования, выполнения которых настойчиво добивался Умберто Августович. Аспелунд. Какое соотношение технической и музыкальной требовательности было свойственно Мазетти? Нежданова. Мазетти был большой музыкант, поэтому он всегда требовал от учеников музыкальности. Я сказала бы, что он не принимал ничего немузыкального. Он прекрасно аккомпанировал. Вы знаете, когда он играл, то в его звуке было что-то, говорящее, как надо петь. Я воспринимала часть его требований, вернее его понимание вещи, по тому, как он играл. Может быть, это и облегчало ему работу со мной.

Его требования были самые разносторонние. Он никогда не забывал ни техники, ни музыки. Он очень настойчиво требовал музыкальной выразительности при самых различных заданиях. Вокализ, например, нельзя было петь, следя только за звуком. Обязательно должны были быть музыкальность и музыкальная выразительность. Обязательно. А ведь это не так просто и вовсе не так сразу получается. Я, помню, иногда горько плакала, в особенности на первых порах, когда у меня не получалось. Вот иногда говорят: «Ну что Нежданова! Дал бог человеку голос, и все у нее пошло само собой». Но ведь это неправда. Если бы те люди, которые так говорят, только знали, сколько я работала и в консерватории, и уже будучи артисткой! Много, много для меня сделал Мазетти. Я всегда это крепко помню. Когда я поступила в консерваторию, я себе сказала: буду во всем себе отказывать, но сделаюсь настоящей певицей. Я, по существу, лишила себя почти всего того, что так любит молодежь, — развлечений, вечеринок. Я от всего этого отказалась. Я бывала на концертах, слушала спектакли, но только постольку, поскольку они мне помогали учиться, воспитывали меня и давали мне как человеку, бес

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание