Выпуск № 7 (440) | 1975 - страница 21

молвно, соприкасаются две Руси (это противопоставление — один из основных мотивов спектакля). Медленно расходится народ, и только одна молодая женщина все молится о чем-то горячо и самозабвенно, пока над ней не нависает угрожающая плеть пристава. Занавес скрывает эти две скульптурно застывшие фигуры; такими «ферматами» режиссер будет заканчивать почти каждую картину.

Сразу же, после перерыва, начинается коронационный колокольный звон в оркестре — тяжкий, низкий, скорее траурный, чем праздничный. (Вновь поражает смысловая точность инструментовки.) Постепенно, однако, звучность светлеет, и когда распахивается занавес, на сцене торжественно сияет во всем великолепии «другая» Русь — златоглавая, белокаменная, парчовая. Пол сцены, устланный ярко-алым ковром, плавными широкими уступами спускается к рампе, к небольшой площадке, нависающей над самым оркестром. Она сохранится на весь спектакль — это его «лобное место»: здесь будет свершаться самое важное, неотвратимое...

Но вот стихают колокола, гаснет яркий свет, вместе с ним как бы исчезают площадь и толпа, и в луче одинокого прожектора произносит Борис (А. Сухин) свой первый монолог «Скорбит душа...». Снова зажигается свет — и вот уже Борис, поклонившись «почиющим правителям Руси», впервые поднимается на заветную площадку над оркестром: свершилось, он царь!

Без перерыва, attacca начинается третья картина — Келья. Узкая полоска сцены отгорожена черным бархатом, в центре одно-единственное высокое монастырское окно, под которым за пюпитром, лицом в зал сидит Пимен (М. Дружина). До предела стремительная смена картин (у Мусоргского Келья — это уже второй акт) подчеркивает резкие контрасты между ними. Будущий Самозванец (А. Дедик) спит прямо на полу, и на черном бархате его совсем не видно до тех пор, пока он не поднимается с первыми своими словами — будущий царь начинает свое восхождение к престолу из мрака и ничтожества. А последние слова — «И не уйдешь ты от суда людского!» — Гришка произносит уже на «лобном месте», там, где только что в блеске власти и могущества стоял Борис.

И еще одна картина включена в первый акт минского спектакля — Корчма. Зритель видит корчму сразу и изнутри, и снаружи. Пока хозяйка (Р. Осипенко) напевает своего «Селезня», мы можем наблюдать подходящих Варлаама (В. Чернобаев) и Мисаила (В. Бруй) и с ними тревожно озирающегося Отрепьева. В дальнейшем течении картины нет ничего нового, разве что подчеркнутый элемент «парного конферанса» в поведении монахов да внезапная полутьма и мечущиеся прожектора в момент бегства Григория, с чем, впрочем, не очень вяжется поведение пристава, демонстрирующего почти водевильный испуг.

Второй акт начинается в минском спектакле сценой в царском тереме ¹. Когда царь криком «Довольно!» прерывает рассказ Шуйского (В. Гурьев) о мертвом младенце, падает тяжелый златотканый занавес; задыхающийся Борис остается на просцениуме и здесь, наедине с залом, загнанный в угол (в прямом смысле слова), ведет свой диалог с совестью. При словах «дитя... окровавленное» вместе со страшным ударом тамтама зловещий желтый луч прожектора, в котором все время находился Борис, мгновенно сменяется на красный, и в его кровавом свете исступленно-беспомощно твердит царь свое «Чур... чур... дитя!».

И вновь резким контрастом обрушиваются тяжелые, жестко-беспощадные звуки полонеза. Все пространство сцены заполнено густыми рядами мерно шествующей шляхты. В глубине сцены — фонтан: не изящный фон для любовной сцены, а грандиозное, массивное сооружение, символ надменности и мощи Речи Посполитой. На переднем плане, на «лобном месте» безмолвно «правит бал» Рангони. Он же, когда кончается хор и пустеет сцена, подталкивает Марину к Самозванцу. Дуэт заканчивается долгим объятьем на «лобном месте». Вновь звучит полонез, вновь сцена заполняется шляхтой, и Самозванец, мертвой хваткой вцепившийся в руку Марины, проходит сквозь ряды своего будущего войска.

Едва успевает сомкнуться занавес, как уже слышится настороженное pizzicato вступления к сцене у Василия Блаженного (у Мусоргского с нее начинается четвертый акт, здесь она завершает второй). Снова сумеречный свет и понурые фигуры; опять красный ковер ведет к заднику, где высится недосягаемо прекрасный собор. Основные мотивы изобразительного решения предшествовавших «массовых» картин — первой и второй — здесь как бы синтезируются: как ни далеки друг от друга

_________

¹ Она идет здесь в так называемой основной редакции, но без Песни про комара и Игры в хлест. Таким образом, весь «быт» царского семейства почти изъят из спектакля; впрочем, в предварительной редакции его не было и у композитора. Можно, следовательно, говорить о частичном совмещении в минском спектакле обеих редакций картины. Кстати, Шостакович в примечании к изданию партитуры «Бориса» тоже указывает на возможность и даже желательность такого совмещения, хотя предлагает совсем иной его вариант.

Отрепьев — А. Дедик,
Шинкарка — Р. Осипенко.
«Борис Годунов»

«две Руси», они все-таки составляют единое целое.

Но финал картины вновь резко их сталкивает. Юродивый (В. Глушаков), который только что, извиваясь у ног царя, тянул свое жалобное «а-а, е-а», при словах «Нельзя, нельзя, Борис» медленно отступает в глубину сцены и вместе с толпой как бы нависает над царем, одиноко стоящим на «лобном месте». «Богородица не велит» ², — договаривает Юродивый, и на томительной, гнетуще- долгой фермате высокого фагота медленно закрывающийся занавес бесповоротно разделяет царя и застывший в молчании народ...

Последний, третий акт минского спектакля открывается сценой в Грановитой палате. Согбенные спины бояр, сиротливо сидящих вкруг пустого трона, словно символизируют наступившее «безвременье». В самый разгар боярских «прений», много раньше чем указано у Мусоргского, незаметно появляется Шуйский и, никем не видимый, становится над троном: он уже чует запах мертвечины и близость долгожданной власти. А бояре, оборвав свою истерическую скороговорку — бессмысленные и давно бесполезные угрозы и проклятья по адресу Самозванца, вдруг медленно опускаются на колени, и уже совсем по-иному, как внезапный голос «от автора» звучит несколько тактов проникновенного хорала «И Господа молить коленопреклоненно: да сжалится над Русью многострадальной!». Простое и сильное режиссерское решение!

Экспрессия сгущается до предела в сцене смерти Бориса. В непроницаемой темноте зажигаются свечи, звучит закулисный отпевающий хор. «Повремените... Я царь еще!» — в последнем порыве Борис устремляется на «лобное место» и там падает замертво. Занавес закрывается, оставляя на авансцене распростертого Бориса и жалкого, беспомощного Федора (И. Отлыгина), который в смертельном страхе смотрит на зловеще приближающегося Шуйского...

Два обгорелых дерева на переднем плане, похожих на огромных страшных идолов, — вот, пожалуй, и все, что напоминает о композиторской ремарке: «Лесная прогалина под Кромами». Сцена открыта на всю глубину, она уступами уходит куда-то вверх, в жуткую черноту, пронизанную там, вдали, белыми лучами прожекторов. И оттуда на авансцену лавиной скатывается толпа, волоча боярина Хрущова. Эпизод издевательства над ним, включая и величание, сильно сокращен. Центр тяжести перенесен на хор «Расходилась, разгулялась», сценически решенный в сложных контрапунктирующих движениях. Самую активную роль играют здесь Варлаам с Мисаилом. В кульминационных проведениях толпа подступает к самому краю сцены, заполняя даже просцениум, огибающий оркестровую яму, словно готовая вот-вот выплеснуться в зал (сходный прием использовал несколько лет назад Л. Михайлов в спектакле «Виринея» в Московском театре имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко). Изобретательно используя уступчатый рельеф сцены, режиссер строит великолепные по скульптурной выразительности группы, в каждое следующее мгновение разрушаемые стихией бурлящего движения.

Появляются иезуиты и вооруженные, разодетые поляки — войско Самозванца. Игнорируя толпу, они торжественно выстраиваются в центре сцены, и народ как-то незаметно оказывается оттесненным к кулисам. Наконец, вбегает Самозванец, собранный и деловитый.

_________

² Плач Юродивого «Лейтесь, лейтесь, слезы горькие», у Мусоргского завершающий картину, здесь купирован.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Отрепьев — А. Дедик,Шинкарка — Р. Осипенко.«Борис Годунов»

Содержание

Отрепьев — А. Дедик,
Шинкарка — Р. Осипенко.
«Борис Годунов»