Выпуск № 7 (428) | 1974 - страница 33

крестьянский сын», «Раёк», «Спящую княжну», «Морскую царевну», «Приди ко мне», «Золотую рыбку», «Селима», «Введи меня, о ночь», «Капрала», «Паладина», «Титулярного советника», «Мельника», всю массу картинных, чудесно живописных романсов Римского-Корсакова, а также многие из изящных романсов Кюи и их талантливых продолжателей, — наконец, всю громадную массу «программной музыки», для фортепиано, инструментов и оркестра (Бетховена, Шумана, Шопена и всех наших главнейших композиторов). Вот-то новые пути, вот-то нозые чудеса, новые радости и наслаждения впереди! Все это должно быть и, конечно, будет.

_________

«Новости и Биржевая газета», 1902, 26 апреля,№ 113, первое издание.

IV

Концерты г-жи Олениной-д'Альгейм в Москве и Петербурге

Как и в прошлом году, г-жа Оленина-д’Альгейм приехала нынче зимой из Парижа в Россию. Главные ее концерты у нас опять-таки в Москве и Петербурге и пропорция их остается все прежняя. Шесть концертов в Москве и только два — в Петербурге. А пора бы петербургской пропорции и измениться! Пора, очень пора! Как на глубоки, как ни коренны язвы, нанесенные нам «итальянщиной», а уж время нам от них понемногу и выздоравливать. Довольно годов утеряно на эту печальную болезнь. Нынче все больше и больше мы оправляемся от итальянских опер — они уже довольно основательно заволакиваются презрением и насмешкой, их название нынче уже просто — бранное, и русские оперы начинают все. шире и дальше выплывать на сцену. Это прекрасно. Но пора же и пению высвободиться из итальянских пеленок, устарелых лохмотьев. Они противны не только каждому настоящему музыканту, но даже каждому, сколько-нибудь истинно музыкально настроенному человеку. Пора эти старинные тряпки выбросить из храма искусства вон. Их ложь, условность и неестественность — только развращают вкус людей.

Русские певцы и певицы всего более этому способствуют на нашем веку. Конечно, всего более и более всех нынешний великий наш художник — Шаляпин.

Из самых же новейших г-жа Оленина-д’Альгейм — одна из главных деятелей по части музыкального народного образования в нашем отечестве. В Москве она торжествует истинные победы. В Петербурге — только еще отчасти. Но надо надеяться, что после нескольких новых приездов в Россию она победит и вместе с Шаляпиным переучит даже и Петербург. Это мне кажется несомненным.

У нас здесь очень мало читаются московские газеты, и еще менее известно, что в московских газетах пишется о музыке. А жаль. Нынче центры переместились, и музыкальная критика, прежде в Москве довольно слабая и бледная, выросла и стала значительна. Новые даровитые люди выступили на сцену. В Петербурге (кроме редчайших исключений, и то преимущественно на немецком языке, о чем я надеюсь поговорить вскоре особо) музыкальная критика нынче, почти вся, самая жалкая и ничтожная, все только волочащаяся ползком на брюхе. Пишут о музыке почти все только люди бездарные, невежественные и иной раз даже мало добросовестные, любящие почести, поклоны и благодарность от одолжаемых. Об этом было не раз говорено у нас даже и в печати. В Москве иначе.

Там теперь есть несколько музыкальных критиков, замечательных по дарованию, понятливости, музыкальной образованности, способных верно, справедливо, горячо и искренно оценить как все важное, чудесное и великое, что создано по музыкальной части в Европе, так и то, что создано важного у нас. С их мнениями и отзывами полезно было бы нам, петербуржцам, поближе и получше познакомиться. На нынешний раз я попробую привести несколько главных мнений этих новых людей — о г-же Олениной-д’Альгейм.

Новый род, новое искусство, новая выразительность этой высокоталантливой художницы поразили московских критиков зараз с московской публикой, — и вызвали тоже и суждения новые, важные и сильно веские. Мне кажется, кто хочет нынче прочитать что-то хорошее, здоровое, верное по части музыкальной критики, должен бросить в сторону петербургские газеты и взяться за московские.

Один из нынешних московских критиков, г. Сахновский, пишет в «Курьере»: «Трудно передать словами то глубокое чувство удовлетворения или, вернее, полного порабощения абсолютной художественностью передачи г-жою Олениной-д’Альгейм романсов и баллад в ее концертах. Правдивая искренность ее исполнения, лишенная каких бы то ни было внешних эффектов, как, например, сладостный тембр или замирающая фермата на высокой ноте, столь ценимых публикой, не сразу покоряет слушателей, но зато покоряет в коние совершенно... Вы забываетесь вполне, и всем существом подчиняетесь обаянию творческой передачи гениальных авторов < ... > В начале концерта (11 ноября) иные слушатели, еще

новички, недоумевали, спрашивали друг друга: «Ведь, что же это в самом деле? Какой же у нее голос? Да за что же ее так любят? Непонятно!» Но вот, после трех романсов Листа, наступила очередь «Waldes-gesprach» Шумана («Лорелей»): г-жа д’Альгейм переродилась, и слушатели услышали роковую волшебницу Лорелею самое. Голос артистки зазвенел властно и сильно, и через секунду у всех слушателей глаза горели огнем счастливого человека, в душу которого проникла искра живого творчества...» И затем автор рассказывает подобные же впечатления публики и свои собственные по поводу исполнения новой певицей также и многих чудных романсов Шуберта, Шумана, Листа и замечательнейших новых русских композиторов¹.

Московский критик Н. Кашкин пишет уже довольно давно, и потому в иных случаях бывал иногда (но редко) заражен старыми предрассудками. При появлении г-жи Олениной-д’Альгейм на московских концертах он сначала был, как будто, немного ошеломлен, стал было на сторону противников ее, но правда ее исполнения и общее увлечение взяли свое и увлекли также и его в громадном потоке восторга. Он смотрит теперь на г-жу д’Альгейм уже не со стороны старинного итальянского фальшивого искусственного «распевания», а со стороны новой, со стороны настоящего художественного «исполнения», то есть, выражения творчества и правдивости. Он говорит теперь: «Артистка эта представляет в своем роде единственное явление, так как ей удалось исключительно своим исполнением романсов и песен создать себе в Москве колоссальный и неослабевающий успех! <...> Умеющие ценить осмысленную фразировку, изящную выразительность и вообще художественную законченность исполнения ставят артистку эту очень высоко. Мы присоединяемся к последним, так как никакое bel canto (!) не заменит того мастерства, с каким г-жа Оленина-д’Альгейм поет пьесы, требующие тонкой выразительности и драматических оттенков в исполнении. Кто бы другой, например, спел так: «И скучно/и грустно» Даргомыжского, или романсы Балакирева, Римского-Корсакова, Кюи, не говоря уже о Мусоргском?» В другом месте: «В мастерстве исполнения этого последнего композитора концертантка едва ли имеет соперников или соперниц»².

Еще один московский критик, Риземан, хотя и признает Чайковского высшим из всех русских композиторов (недавняя статья в «Berliner Tageblatt»), — что никогда не бывало неоспоримой истиной, — но несмотря на такое странное заблуждение, все-таки большинство самых значительных фактов, иноземных и русских, он понимал и расценивал превосходно, талантливо и художественно, по-новому и понынешнему. В том числе исполнение и художественное значение г-жи Олениной-д’Альгейм. Он говорит в «Немецкой газете»: «Московская публика очень многим обязана ей, и критике приходится выражать глубокую благодарность ей после каждого ее концерта. Эта художница направляет русскую публику на новые пути, она отучает ее от так называемых «романсов» и ведет ее к «Lieder’aм», а это громадная заслуга, в моих глазах. Хотя она была в начале вчерашнего концерта (31 октября) ни особенно в голосе, ни высоко настроена, но все-гаки даже и тут ее пение стояло высоко над всем, что можно было слышать в Москве, приблизительно около того же времени. Она никогда не кричит, никогда не производит дрожания голоса, она не способна верхние вытягивать нотки в бесконечных ферматах, она глубоко игнорирует все несуразные «манеры» итальянской школы: напротив, она нисходит в самую глубину настроения каждого «Lied», она дает душу каждому из них, она вникает в смысл каждого слова, каждой ноты, и поэтому-то ее исполнение получает характер абсолютной непосредственности... Всякая ее программа доказывает присутствие в ней духа художницы великого стиля. Из всех немецких «Lied’oв» она берет себе задачей исполнения лишь создания Бетховена, Шуберта, Шумана, Гуго Вольфа (новая германская величина по части «Lied’a»)...» Следуют подробные разборы. Далее: «Но самая коренная область этой художницы — это создания Мусоргского. Здесь она представляет то, чего, кажется, не повторит за ней никто. Мусоргский требует от своей исполнительницы необыкновенных музыкальных сил. Я видал не раз, как превосходные певицы претерпевали полное крушение, благодаря варварским (по их понятиям) трудностям интонации, немилосердным интервалам; но г-жа Оленина выполняет все это с такой естественностью и общепонятностью, которые вполне достигают идеала Мусоргского — декламаторского разговорного пения»...

Но выше всех своих товарищей по музыкальной критике сюит, по моему мнению, Юлий Энгель, автор множества превосходных музыкальных статей и биографий, редактор «Музыкального лексикона» Римана в русском переводе. Он самый горячий поклонник всего великого и талантливого в музыке как европейской, так и русской, необыкновенно чуткий и вместе даровитый. Вследствие таких качеств и способностей он неминуемо должен был сделаться искренним почитателем, во-первых, великого нашего Шаляпина, а потом — г-жи

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

IV

Концерты г-жи Олениной-д'Альгейм в Москве и Петербурге

Содержание