Выпуск № 7 (428) | 1974 - страница 32

плохую хореографию «Малороссийской пляски» или «Вальса»...

А между тем сколько, истинно золотых крупинок выносила в тот день на художественную сцену русская музыкальная школа. Это был целый ряд маленьких картинок, полных красоты, жизни, грации и движения. Но была здесь и одна большая, истинно большая картина, даром, что она состояла всего из трех тактов, содержащих одиннадцать нот. Это был тот нумер «Карнавала», который носит название «Сфинксы». Эти три такта и эти одиннадцать нот — талантливейший каприз и фантазия Шумана. Он был сильно и глубоко влюблен в 1835 году, в первый раз в своей жизни. Ему было тогда 25 лет. Любимая им девица, Эрнестина Фрикен, жила в деревушке Аш, и буквы ее названия — A.S.C.H. — были одни и те же с главными буквами фамилии Шумана: S.C.H.A.— Шуман соединил их вместе в нумере «Карнавала» «Сфинксы». Никто во время Шумана не знал значения этой «загадки», ее узнали лишь позже, но никогда никто из пианистов не исполнял «Сфинксов», все пропускали эти одиннадцать необъяснимых нот. Первый вздумал исполнять их среди прочих нумеров «Карнавала» — Рубинштейн, и исполнял их так, что каждый слушатель был совершенно поражен необычайной, неслыханной этой музыкой. Словно могучей львиной лапой, Рубинштейн давал этим одиннадцати нотам такое громовое, могучее, колоритное значение, какого никто на свете, наверное, не мог бы тут вперед ожидать. Глазунов, слыхавший не раз исполнение Рубинштейна, сам великий обожатель Шумана и глубокоталантливый инструментатор, взял на себя задачу оркестровать этот оригинальный нумер. Он соединил звук медных тарелок, с их нервическою дрожыо, ноты арфы, органа, тамтама, и создал из всего этого вместе какой-то необыкновенный волшебный звук и ощущение, которые захватывают дух и воображение слушателя. Это что-то совершенно неслыханное и невиданное, никогда не ощущенное и не изведанное. Он прибавил тут гамму с громадно нарастающим, а потом замирающим звуком, он прибавил гармонический аккорд и арпеджио на нотах Шумана — и это было, конечно, своевольство с его стороны,— но своевольство с глубоко поразительным результатом и необычайною художественностью. Наверное, и Шуман, и Рубинштейн с благодарностью и уважением пожали бы руку, написавшую для оркестра эти необыкновенные три такта и эти одиннадцать нот.

Кроме этого, необыкновенно оригинального нумера, Глазунов оркестровал еще несколько главнейших и обширнейших по размеру нумеров «Карнавала»: весело-торжественное и парадное вступление. («Preambule»), меткую и комически-важную сценку: Пьеро, затем фигуры мистического, задумчивого «Eusebius» (одно из воплощений самого Шумана), и поэтического, мечтательного «Chopin», наконец, великолепный, страстный финал, с повторением нескольких строк из первого «Вступления». Все эти, столь разнообразные, разнохарактерные нумера Глазунов воссоздал с великим мастерством, блеском и мощью.

Совершенною противоположностью явился Лядов, взявший на свою долю нумера «Карнавала» с характером спокойной красоты, благородства и грации. Это были «Lettres Dansantes», «Valse allemande», «Paganini». Первые две сцены блистали у него свежестью, ослепительностью и изяществом, последний : — явился у него с необыкновенной легкостью очертаний, элегантностью и гибкостью оркестра.

Это сделали два главнейшие и замечательнейшие ученика (бывшие) Римского-Корсакова, давно ставшие теперь сами великими мастерами. Их прежний профессор, Римский-Корсаков, взял на себя оркестровку нумера «Флорестан», изображающего второе воплощение Шумана, с его страстной, увлекающейся и влюбленной натурой. Римский-Корсаков изобразил великого своего предшественника — с пламенною любовью и увлекательностью. Его : оркестр горел здесь и цвел тонкими красками.

Остальная музыкальная, молодежь (почти все бывшие ученики Римского-Корсакова,) представили также много замечательного и изящного в своем оркестре. Между ними тонко и мило были нарисованы: «Coquette» (оркестровал Калафати), «Pantalon et Соlombine» (оркестровал Аренский).

По поводу исполнения «Карнавала» на сцене среди петербургской публики произошло немало рассуждений и споров о том, позволительно ли, нужно ли и законно ли это? Немало ревностных любителей музыки были против костюмов, декораций, сценического действия, мимики и живых картинок. Они считали все это беззаконием.

Мне кажется, в этих спорах справедливы были только те, которые выступали против хореографии, балетных па, балетных танцев, балетной условности, балетных граций и ужимок, балетной неправды. Все остальное — и хорошо, и законно, и надобно. Наш век узнал многие такие потребности в искусстве, каких прежде не бывало. Паш век требует везде и повсюду — наглядности, сценичности, действия, пластического представления. Нашему веку подай непременно сцену, драматичность, жи-

вые личности; мушка как чистое искусство уже потеряла прежние свои права и все более и более требует видеть перед собою живого человека, а не только одного капельмейстера с оркестром и голыми кругом него мертвыми стенами. Рихард Вагнер много преувеличивал идею соединения всех искусств вместе, понапрасну требовал много излишнего, но был отчасти прав, заявляя о необходимости прибавлять непременно к тому, что слышишь, — то, что видишь. Большинство сцен в его операх — симфонии и оркестровые создания в новом роде (Symphonische Dichtungen), с прибавленными к ним декорациями, костюмами и драматическим действием. Раньше Вагнера того же и хотел, прямо для симфонии, Лист, а отчасти и Берлиоз. Этот последний сочинил целую большую сцену, антракт к опере «Троянцы», лес, с изображением дико воющих и вопящих, бегающих, мечущихся фавнов и дриад. Когда в конце 40-х годов Лист задумывал создание симфонии «Божественная комедия» Данте, он всего более мечтал (кроме музыки) о том, чтобы эта симфония его могла исполняться при помощи «диорамы», то есть, световых, разноцветных, поминутно изменяющихся непрерывных картин, то с усиливающимся, то с ослабевающим светом и подробностями. Он был глубоко прав и всю жизнь сожалел, что ему не удалось выполнить свою идею. Наш живописец Верещагин тоже постоянно пробовал соединить свои картины с незримой, соответствующей их содержанию музыкой. Но если к «картинам» можно и должно прибавлять музыку, то столько же можно и должно прибавлять иногда к музыке: декорации, костюмы, сценическое действие и движение. Над Верещагиным Нередко насмехались, тем более, что у него музыка бывала иногда плоха, а то и карикатурна, но ведь можно же, кажется достигнуть того, чтобы не было никакой плохости, ни карикатурности.

Лет двадцать тому назад, в своей биографии Мусоргского я говорил, что большинство романсов Мусоргского — это осколки оперы, а мой талантливый приятель, архитектор Гартман, восхищенный «Детскою» Мусоргского, много раз повторял, что надо бы исполнять эти чудные сцены — на театре, в декламации талантливой молоденькой актрисы или певицы, в костюмах, среди декораций, на сцене. Я думаю, что мы оба с Гартманом были тогда правы. В последнее время, талантливая М. А. Оленина пробовала прибавить действие и жестикуляцию при исполнении романсов на театральной или концертной эстраде (хотя еще без прибавки костюмов и декораций). Тупые «критики» и «рецензенты», ничего не понимая в деле художества, нелепо подтрунивали

Молодой Стасов
Рисунок неизвестного художника

и подсмеивались над ней, не разумея, что это первые, слабые еще, но могущие талантливо и широко разрастись, проблески нового исполнения и нового искусства.

У всего этого дела великая будущность впереди. Ах, если бы скорее стала исполняться на сцене, с оркестром, в костюмах и с декорациями, с мимикой и талантливыми жестами вся громадная масса картинных, живописных «романсов», которыми так богата новая русская музыкальная школа, иногда раньше всех других музыкальных школ Европы. Ах, если бы поскорее принялись исполнять в таком виде и форме не только «Эрлькенига» *, «Cretchen am Spinnrade», «Doppelganger» **, «Ich grolle nicht», «Die zwei Grenadiere», «Die bosen Lieder», «Am Rhein», «Friihlingsnacht» *** и т. д., но также «Детскую», «Картинки с выставки», «Трепак», «Козла», «Спи, усни,

_________

* «Erlkonig» («Лесной царь»)

** Шуберта

*** Шумана

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Молодой СтасовРисунок неизвестного художника

Содержание

Молодой Стасов
Рисунок неизвестного художника