Выпуск № 7 (428) | 1974 - страница 29

М. А. Оленина-д’Альгейм

вичей «откровением» — они так редко, почти никогда и нигде не выступают нынче на концертных сценах. «Публика просто безумствовала» (raste), рассказывала московская немецкая газета.

Во втором московском концерте М. А. Олениной-д’Альгейм повторились еще раз восторги публики и критики.

Хорошие, даровитые люди почти всегда доверчивы и наивны. М. А. д’Альгейм вообразила себе: «Москва, Петербург — не все ли это равно? Что там хорошо, неужели не может быть хорошо и здесь? Чем Петербург хуже Москвы? И здесь, вероятно, люди способны быть тронуты и восхищены!» Однако она жестоко ошиблась. Петербург вышел совсем чем-то другим, чем Москва; совсем другим, совсем другим. Оказалось, что публика так перепорчена своими любимцами-избранниками, так подурнела (душой музыкальной) от слушания бесчисленных оперных и концертных пошлостей и банальностей, что уши у нее уже совсем заложены, словно ватой и канатом, и она уже ничего более не способна слушать и понимать, кроме теноровских приторных и фальшивых сладостей. Никакое создание, правдивое, глубокое, истинное, здоровое, публике уже не годится, ей утомительно, тягостно, скучно. Точно так же не годится ей и тягостно исполнение художественное, простое, правдивое, здоровое, истинное, естественное: ей нужна всего чаще ложь, искусственность, преувеличение, то, которое ненавистно было Глинке и всем истинным художникам, русским композиторам, его наследникам и продолжателям. Руководители же публики (так называемые) «критики» — такой плохой ненадежный народ, что они все точно «с бору, да с сосенки». Эти «критики» пропели г-же Олениной-д’Альгейм после ее концерта в Петербурге 16 декабря — только «Хор насекомых».

Когда Чайковский был еще молодым человеком и только начинал свою блестящую карьеру, он сочинил в 1871 году одну прелестную вещь под названием «Хор насекомых». Балакирев исполнил ее в одном из концертов своей «Бесплатной школы»⁵. Хор произвел тогда на всех истинных ценителей большое впечатление — так много в нем было изящества, красивости, грации, немножко на манер Берлиоза и Даргомыжского в их волшебных хорах. Оно и понятно: у Чайковского были изображены прелестные разноцветные бабочки, сверкающие как драгоценные камешки жучки, букашки, божьи коровки, целый рой милых элегантных воздушных созданьиц. Спустя 30 лет раздался в Петербурге снова «Хор насекомых». Но какой это был совсем другой хор! Тут были все

только клопы, тараканы, пруссаки, моль, гадкие козявки и разная мелюзга (иные, впрочем, величиной с неуклюжего жирафа или с ощетинившегося Черномора)⁶, и вся эта злосчастния компания принялась скрежетать, свистеть, свербеть, трещать и испускать свой аромат. Ах, как Петербург стал тут непохож на Москву и на хор Чайковского! Ах, как совсем другое тут вышло! Вышло что-то противное, несносное. Клопы и тараканы нашли все дурным и негодным у М. А. Олениной-д’Альгейм. И декламация, и голос, и все исполнение, даже жесты и произношение — все, все никуда не годилось! Не хочу ни слова даже приводить из постыдных тараканьих рецензий. Ведь эта самая моль пробовала не раз укусить даже самого Шаляпина. Да только зубов не хватило.

Исключений было только два. Статья Кюи в одной газете и статья молодого даровитого, мало еще известного писателя, пишущего в немецкой петербургской газете под буквой М. Только эти двое справедливо и симпатично отозвались на то новое музыкальное явление, которое впервые явилось перед их взорами.

Молодой М. высказался за Мусоргского с такой любовью, жаром и пониманием, которые заставляют с упованием и надеждой смотреть на будущее подрастающего музыкального нашего поколения, с его вкусами, симпатиями и стремлениями⁷; Кюи высказался с обычной своей силой мысли, правдивостью и художественностью. Впрочем, и в статье Кюи кто-то убавил несколько строк в печати. Вот они: «Петербург слышал певиц с более сильным, пожалуй, более красивым голосом, с более совершенной, хотя и совсем ненужной колоратурой, но более талантливую — никогда!»⁸

Нельзя было и ожидать чего-нибудь менее от этого талантливого, поседелого в боях с неправдой и невежеством бойца, каким мы знаем Кюи в продолжение более четверти столетия. И я счастлив кончить свои заметки — его могучими словами и блаженной надеждой, что, авось, и в Петербурге, и Киеве, и других городах русских найдутся здоровые, светлые, правдивые, как у московской публики, оценки таланта М. А. Олениной-д’Альгейм — иные, кроме ползучих и вонючих.

_________

«Новости и Биржевая газета.», 1902, 17 января, № 17, первое издание.

II

Счеты

Мне кажется, следует свести счеты по одному важному музыкальному делу.

Есть одна талантливая женщина, русская родом, но постоянно живущая в Париже, потому что она замужем за французским литератором. Еще с самых молодых лет она была глубоко предана музыке, особенно любила сочинения русских музыкантов, начиная с Глинки, их романсы и песни, и собственною даровитостью, без всякого особенного ученья, научилась исполнять их во всей их правдивости, красоте и своеобразной оригинальности. Живя же постоянно в Париже, она поставила себе превосходную задачу: пропагандировать свою любимую русскую музыку в Европе, где ее совсем не знают. Всего более она любила, даже можно сказать, решительно обожала Мусоргского, который казался ей всех более оригинальным, своеобразным и новым, но в то же время всех более незнаемым в Европе и всех более несправедливо позабытым в России. Вот она поэтому и стала давать всякий год, начиная с 1896 года, множество концертов в Париже и Брюсселе, причем муж ее читал интересные лекции о той русской музыке и тех русских композиторах, которых она талантливо исполняла. Книга с этими лекциями появилась также и отдельно в печати. И муж, и жена имели великий успех и доставили нашему музыкальному делу множество приверженцев, а русским композиторам множество ревностных поклонников. Иностранная печать засвидетельствовала это в целом ряде статей. Заметим здесь, что эта наша художница совершенно отличалась от разных других пропагандистов русской музыки, которые мало смыслят в ней и в сущности мало ей сочувствуют, а имеют свои собственные пели, равнодушно мешают лучшие русские создания с посредственными и плохими и развозят их вместе со всяким модным иностранным хламом — ради барыша изза курьеза и новости.

Эта дорогая и важная для нас пропаганторша была — Мария Алексеевна Оленина-д’Альгейм.

Так как успех ее был большой и солидный, то, конечно, она подумала распространить его и на Германию и Англию, а может быть также и на Италию и другие страны Европы. И там тоже ей хотелось дать узнать русский талант и русскую музыку. Но раньше она захотела приехать в Россию. Ей казалось, конечно, счастьем, чтобы и соотечественники приняли и поняли ее, как поняли ее и приняли во Франции и Бельгии. Она и приехала прямо из Парижа — в Москву. Она слышала еще за границей, как древняя русская столица горячо любит и ценит русское искусство и русскую музыку, сколько истинно национальных талантов постоянно там является все вновь и вновь,, как они счастливо там действу —

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

М. А. Оленина-д’Альгейм

II

Счеты

Содержание