Выпуск № 7 (428) | 1974 - страница 30

ют, как их там симпатично принимают, как Мамонтов создал там такой русский оперный театр, такую русскую оперную сцену, какой нигде в России больше нет, как он стал исполнять там все те талантливые оперы, которые непростительно позабыты у нас всеми сценами, и как он приютил там у себя в числе других замечательных оперных исполнителей и того высокоталантливого художника Шаляпина, которого Петербург и не понял, и не задержал у себя, даром, что он превосходил всех оперных певцов, какие до сих пор в России были; она слыхала также еще за границей, какая всегда бывала в Москве громадная масса талантливых, вообще драматических исполнителей, всегда высоко стоящих, и как по всей справедливости там нынче ценится оригинальная, талантливая труппа Станиславского; наконец она слыхала про московский «Кружок любителей русской музыки» г-на и г-жи Керзиных, где собираются вот уже много лет все московские музыкальные исполнительские дарования и где постоянно исполняются в замечательнейших музыкальных собраниях все лучшие голосовые создания новой русской музыки. Все это слышла и знала г-жа Оленина-д’Альгейм, и потому решила — наперед в Москву! В Петербург можно и потом поехать. И она вышла права. Москва сразу поняла, полюбила и вознесла ее. Петербург — совсем не сразу и далеко не весь целиком.

Г-жа Оленина-д’Альгейм с ноября (1901 года) по март 1902 года дала в Москве шесть концертов, участвовала раньше всего в «Музыкальном кружке» (в октябре) и пела, кроме того, во множестве благотворительных художественных и литературных концертов и собраний, в публичных обществах и в частных домах. Успех ее был сразу громадный. На ее концерты билеты поспешно разбирались за многие дни, за многие недели вперед, не хватало мест для всех желающих. Энтузиазм был всеобщий. Даже те немногие, редкие люди из публики, которые вначале оставались несколько холодны и индифферентны, пожалуй даже враждебны, скоро были увлечены всеобщим потоком и переходили с энтузиазмом на ее сторону; были такие, что рискнули произнесть даже модное словцо; «декадентство», но их сразу затоптали, и больше они не пикнули. Единение публики и печати было изумительное, какое лишь редко бывает на свете. Все были поражены талантливостью, разнообразием, способностью г-жи Олениной-д’Альгейм создавать личности и характеры, душевные моменты, картины, сцены, положения. Разнообразие исполнения, преобладание драматической чудной декламации, выражение изображаемого чувства и впечатления — все это поражало и очаровывало московскую публику. Глубокая трагичность одних персонажей, и рядом прелестная грация других, грозные картины смерти, наивные сцены в детской, моменты разнохарактернейших поэтических настроений — все это шло рядами картин, одни за другими. Репертуар г-жи Олениной-д’Альгейм был огромен, он заключал около ста пятидесяти пьес, романсов и песен (иногда арий) знаменитейших авторов русских, немецких, французских и староитальянских. При этом г-жа д’Альгейм была очень разборчива в своем выборе и никогда не хотела брать в свой концерт вещей модных, всеобщих дюбимцев, но слабых или бездарных, как это часто бывает в большинстве концертов. Она пела множество совершеннейших созданий Франца Шуберта, Шумана, несколько вещей Брамса, Грига; из прежних — Бетховена, Гайдна, Глюка, Баха, Лотти; из русских — несколько романсов Глинки, Даргомьжского, Балакирева, Бородина, Римского-Корсакова, Кюи, Чайковского, но всего более — Мусоргского, главного своего любимца. Последний, шестой ее концерт в Москве, 6 марта, был весь составлен исключительно из романсов и песен Мусоргского. И публика, и критики громко славили ее концерты как такие, каких Москва еще никогда не видала у себя, совершенно необыкновенные по редкому составу, по богатству содержания, по строгому мастерству выбора вокальных сочинений для программы. Все находили, что «г-жа д’Альгейм обладает даром, недоступным многим патентованным знаменитостям: даром творчества, даром владеть душой человеческой. И всю залу охватывал единодушный порыв» («Русские ведомости», статья Ю. Э.)¹. «Г-жа д'Альгейм отдернула завесу, и слушатели введены ею в новый мир. Она со своею баснословной неутомимостью, позволяющей ей петь в один сеанс до пятидесяти нумеров, со своей феноменальной памятью, позволяющей ей все, на каком бы то ни было языке, петь наизусть... дарит нам Шумана целыми циклами, показывает нам и Шумана, и Шуберта с незнакомых нам сторон... Из русских она вся — в Мусоргском... Можно еще жить на свете, когда солнцем светит такой талант, который так нов, так смело оригинален...» («Новости дня», статья С. Кругликова)².

Так шло дело в Москве. И хорошо, что так шло. У нас энтузиазмы и восторги — редкость на все то, что в самом деле талантливо, справедливо и правдиво. На все фальшивое, преувеличенное, притворное, деланное — о! напротив, там восторгов всегда сколько угодно. Так пусть же хоть изредка нам будет дано счастье быть свидетелями глубокой радости массы на-

родной при ощущении истинной красоты, правды и художественности.

Но в антрактах между всеми своими московскими концертами и торжествами г-жа Оленина-д’Альгейм побывала и в Петербурге. Ах, какое тут случилось разочарование! Вот чего нельзя было уже и совсем ожидать. На первом ее концерте, в консерватории, ее лишь немногие слышали — и это неудивительно. У нее еще не было никакого имени, никакой репутации! Как же самим-то вдруг решать? Как это неудобно! Как неприятно! Вдруг — сметь свое суждение иметь — как это неловко! Нет, поскорее подальше, подальше! «Теперь еще ничего нельзя знать. Погоди, что скажут в журналах, тогда и узнаешь», как говорит один зритель у Гоголя, в его чудном «Разъезде». А что узнать, когда почти все журналы были на этот раз в руках все только отчаянных ретроградов, да непролазных консерваторов! Понятно, что тут можно было ожидать. Ну, вот они тотчас налепетали, нашептали, нашипели всего самого скверного и фальшивого. Как же и быть иначе, когда почти все между этими писателями — бездарщина отчаянная по части музыки. Куда им сочинять что-нибудь путное по этой части, как они имеют на то претензию, под видом трагических и комических опер, симфоний и романсов, — все это у них лишь страшнейшие уроды! Но даже понимать что-нибудь хорошее, талантливое и истинное у других — куда им! На то ни головы у них нет, ни смысла, ни великодушия и справедливости в сердце. Их вечно грызет сознание собственной ничтожности и дрянпости перед созданиями и людьми чистыми и даровитыми. Вот они и грызут, грызут, грызут все вокруг себя и счастливы, и радуются на свое грызенье. Вот эти-то печальные люди и поспешили объявить, каждый в своем особом печатном листе, что они только «тосковали и бедствовали» в концерте г-жи д’Альгейм, что вынесенное оттуда впечатление — только «печальное», что новая певица «не понимает требований эстрады», исполняет все «плохо», везде у нее — только «тоскливая нота», «однообразие», и так исполнять «у нас нельзя»; ни таланта, ни искусства у нее нет, «все сухо», «без гибкости», и она «принуждена декламировать», потому что «к тому принуждает ее голос, лишенный звуковой силы и приятности тембра»; вообще же ее слушать — «скучно»³.

Всего противнее было во всем этом то, что деяния г.г. петербургских музыкальных критиков имели вид стачки барышников на театральные билеты, которые засядут где-то в харчевне и составляют планы на свои облавы.

Рецензент «Московской немецкой газеты», г. R., писал недавно: «Обыкновенно всегда так бывает с новыми явлениями, особливо в области искусства: кружку радостно настроенных поклонников непременно всегда приходится бороться с враждебной оппозицией консерваторов. Но у г-жи Олениной совершенно ново все ее художественное создание, совершенно новы способ и манера пения в соответствии с этим ее художественным созданием. В России до сих пор почти везде все еще козырем считается bel canto («прекрасное пение»); у певца восхищаются только голосовым материалом и школьной выучкой. Что же касается до исполнения, до интеллектуальной стороны пения, то искусство пения все еще упорно увязло в детских башмаках...»⁴. Это говорил г. R. даже и про ту часть Москвы, которая не сразу уразумела настоящее значение г-жи Олениной-д’Альгейм, а сначала поморщилась, лениво покобенилась, а потом понемножку сдалась, уверовала и взошла вплотную в общую толпу восхищенных, удивленных, наслаждающихся москвичей. В Петербурге же, как теперь оказывается, еще больше, чем в Москве, фе-

Стасов в кругу семьи: Н. В. Стасова, Д. В. Стасов, В. В. Стасов (стоит)

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Стасов в кругу семьи: Н. В. Стасова, Д. В. Стасов, В. В. Стасов (стоит)

Содержание