Выпуск № 7 (428) | 1974 - страница 28

I

Кто одолеет: Москва или Петербург?

Конечно — Москва.

В музыкальном деле (о котором у меня идет речь) Москва давно уже начала брать перевес, и нет причины, чтобы это скоро изменилось. Казалось бы, многие преимущества на стороне Петербурга. Все самые крупные и самостоятельные русские композиторы давно живут, действуют и творят в Петербурге, еще со времен и по примеру Глинки; после них, точно так же, там живут, действуют и творят их ученики и последователи. Их творения, казалось бы, должны были бы быть решительны и победоносны, их проповедь должна была, казалось бы, охранять добрые предания музыки, придавать им настоящее здоровое направление. Но этого не случилось. Масса публики до того отравлена всяческими вредными влияниями, в особенности, злосчастным итальянизмом и столько же печальным, беспредельным вагнеризмом, что потеряла всякое самостоятельное, самобытное понятие и смысл, и только верует во все плохое, безвкуеное, только рабски поклоняется всему ничтожному и банальному. Лучшее, что создавали и создают истинные, оригинальные русские таланты, летит безвестно мимо ее глаз, ушей и внимания. Публика только и разумеет, что все чужое, модное. Ничего своего ей не нужно, оно кажется ей недостойным, часто — презренным, всегда — скучным. Еще при жизни Глинки, прямо ему в лицо были вышвырнуты вон из Петербурга обе великие его оперы, их променяли на ничтожнейшую дребедень, извлекавшую у всех потоки слез, восторгов и благодарностей. Эти оперы были сосланы — в Москву, и там их забыли на много лет. Впоследствии совершенно в том же духе постоянно гнали с петербургской сцены все лучшее и совершеннейшее, что творил русский музыкальный гений, и не дизали этим созданиям пускать в Петербурге корни. «Руслан» целыми десятилетиями лежал где-то в пыли, под спудом; «Каменный гость», «Борис», «Хованщина», даже сам «Игорь» отсутствовали; «Снегурочка», «Млада», «Садко» на минуту мелькали, как тусклые фонари в мороз или туман, зато торжественно царили «Демон», «Рогнеда», «Фауст» и другие подобные создания, точь-в-точь, как в 40-х и 50-х годах романы и драмы Эжена Сю и целых двух Дюма, отца и сына, властвовали заместо Пушкина и Гоголя. Петербург, наверное, вымел бы и потушил бы так же и Островского, да только Москва спасла его своим непобедимым упорством.

Под конец столетия, в течение последних его десятилетий, та же Москва вывела из мрака к свету, одну за другою, точно из тюрьмы, все чудные русские оперы, давно забытые у нас почти всеми, и своим художественным упорством и почином пробовала исправить вред петербургского легкомыслия.

С 1896 года возник, опять-таки в Москве, «Кружок любителей русской музыки», взявший себе задачей исполнение талантливейших русских романсов и песен, образующих теперь целую библиотеку и занимающих крупнейшее место в истории музыки XIX столетия, но равнодушно и постыдно забытых Петербургом. Этот кружок состоит под председательством двух образованных и ревностных любителей музыки: Аркадия Михайловича Керзина и его супруги Марии Семеновны Керзиной. Роль этого кружка была очень велика, его влияние — очень сильно. Членами этого кружка тотчас же сделалась вся московская музыкальная интеллигенция, все певцы и певицы как официальных, так и частных театров; они все считали за честь участвовать в концертах этого кружка; исполнение затаптываемой в грязь Петербургом талантливейшей русской музыки было для них искреннею потребностью, глубочайшею надобностью. Возможно ли было что-нибудь подобное в Петербурге, осуществилось ли у нас что-нибудь такое же? Никогда!

И вот к такому-то чудесному художественному сообществу примкнула в конце прошлого года одна новая русская замечательная художница— М. А. Оленина-д’Альгейм.

Надо сказать несколько слов о ее прецедентах.

Зимой 1887 года было однажды музыкальное собрание у М. А. Балакирева, в честь Чайковского, на некоторое время приехавшего тогда в Петербург. Беседа была живая, одушевленная. Всего больше говорили о том, что на днях искренно уважаемая и высокоценимая всей этой музыкальной компанией Ю. Ф. Платонова, бывшая примадонна русской оперы, рассказывала своим ближайшим знакомым, что у нее в числе многочисленных учениц появилась недавно новая талантливая молодая девушка, только что приехавшая из провинции, Мария Алексеевна Оленина. Юлия Федоровна с великим энтузиазмом говорила про эту свою ученицу и называла ее не только замечательным талантом, но прямо «феноменом», так много она проявляла музыкальной способности, художественной чуткости, так схватывала сразу истинный характер и все оттенки пьесы, и так много проявляла глубокой выразительности и драматичности. Присутствующие были необыкновенно заинтересованы мнением и

приговором Ю. Ф. Платоновой. В это время приехал к М. А. Балакиреву — отец М. А. Олениной, А. П. Оленин, никому из присутствующих не известный, кроме хозяина. По нашей просьбе М. А. Оленина в тот же вечер приехала с отцом в наше собрание и пела романсы, сочинения всех главнейших новых русских композиторов. Слова Платоновой оправдались. Все гости М. А. Балакирева нашли ее ученицу необыкновенно даровитой по натуре, всего более по ее декламации и драматическому выражению, в том роде, который поражал тогда всех русских композиторов. Все были восхищены и только просили М. А. Оленину продолжать свое учение и развитие¹.

М. А. Оленина последовала этому совету, и по моему предложению стала брать уроки пения и декламации у А. Н. Молас, любимейшей Даргомыжским, Мусоргским, Бородиным, Римским-Корсаковым, Кюи и их талантливейшими товарищами исполнительницы их оперных и романсных созданий. Это учение продолжалось с год, а потом М. А. Оленина принуждена была уехать по семейным обстоятельствам в Париж. Там она поселилась навсегда и через несколько лет вышла замуж за барона д’Альгейма. В Париже она продолжала ревностно заниматься музыкой, уже вполне самостоятельно. Она страстно любила и изучала романсы и песни великих композиторов Запада (Франца Шуберта, Шумана, Грига, Брамса и других), но всего более посвящала свое дарование воспроизведению композиций русской школы, особенно родственных ее музыкальному духу и складу.

Но барон д’Альгейм оказался и сам великим любителем русской музыки, русского музыкального реализма и всего более — Мусоргского². Он изучал его жизнь и творения по русским документам и написал книгу о Мусоргском, настолько замечательную, что она была скоро потом переведена с французского на английский язык. Он принимал великое участие в музыкальной судьбе и исполнительском творчестве своей жены, он устраивал в Париже с 1896 года чтения, концерты (conferences), на которых словесно излагал биографию Мусоргского и свои мысли о его творчестве, а М. А. исполняла вокальные произведения любимого ею автора. Сначала французская публика и критика относились к этим концертам недоверчиво и холодно, но спустя несколько времени г. д’Альгейм добился своего и достиг того, что французы узнали Мусоргского и стали высоко ценить его произведения. Один из значительнейших французских музыкальных писателей, Беллэг, напечатал даже в «Revue de Deux Mondes» 1901 г. обширную статью «Un grand musicièn réaliste» (великий музыкант-реалист)³. He только в Париже, в продолжение нескольких лет сряду происходили постоянно, всякий год, эти чтения-концерты, но даже в Бельгии: в брюссельском «Народном доме» произведена была однажды перед двухтысячной публикой вся «Хованщина» Мусоргского, и примята была с великим восторгом⁴. Когда-то мы догоним французов и бельгийцев? Многие из них уже и теперь любят, знают и ценят Мусоргского лучше нас! Ермолов хотел, говорят, проситься «в немцы» для успеха. Авось, нам полезно было бы иной раз проситься, по музыке, во французов и бельгийцев.

Но М. А. Оленина-д’Альгейм узнала однажды, что происходит все-таки в пользу новых русских композиторов в Москве, в «Кружке любителей русской музыки». Это ей было необыкновенно симпатично и дорого. Она приехала в Россию и решила: явиться исполнительницей русских вокальных созданий в симпатичных и драгоценных ей собраниях московского «кружка». Концерт ее состоялся 26 октября 1901 г. и вышел так поразителен и блестящ, что молва о нем тотчас же разошлась по всей Москве, билеты на большой концерт в зале Благородного собрания, 14 ноября, были все разобраны за педелю до концерта, московские газеты наполнились бесчисленными статьями, выражавшими восторг и удивление московской публики. М. А. Оленина-д’Альгейм пела более тридцати пьес и никто не жаловался, никто не уставал от этого огромного количества исполненной музыки, все были восхищены — некоторые вещи были повторены, вышло всего до сорока нумеров. Главный успех выпал на долю романсов и песен Мусоргского. В исполнении сочинений этого своего любимца М. А. Оленина проявила всего более таланта, вдохновения, бесчисленных художественных оттенков, то нежных и грациозных, то мечтательных, то выражающих удаль, молодечество и силу. Выше всего понравилась в ее исполнении — «Детская», это оригинальное произведение, не имеющее себе подобного во всей музыкальной литературе Европы: по грации, изяществу и поэтичности к ним приближаются, только до некоторой степени, детские сценки для фортепиано Шумана. Я на это не раз указывал, еще со времен самого Мусоргского, в печати. Этот концерт был словно истинное откровение для московской публики, от которой столько десятков лет были скрыты эти музыкальные сокровища. Но кроме Мусоргского, в этом концерте М. А. Оленина-д’Альгейм исполняла с великим одушевлением и совершенством целый ряд романсов и песен Шуберта, Шумана, Балакирева, Кюи. Тоже и многие из этих созданий являлись для моск-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

I

Кто одолеет: Москва или Петербург?

Содержание