Выпуск № 6 (427) | 1974 - страница 59

далеко не удовлетворенный, беспрерывно требует акустических ощущений еще более острых и разнообразных. Между тем музыкальные звуки слишком ограничены в вариантности и качестве тембров. До сих пор число тембров не увеличивалось по причине незнания разницы между тоном и шумом. Предполагали, что она огромна; оказалось же, что она ничтожна и сводится к разности обертонов: у шума их больше, чем у музыкального звука. Вот почему возникла необходимость в инструментах, которые воспроизводили бы тембры любых шумов с диатонической и хроматической градацией их акустической высоты»³.

*

Брутальность футуризма шокировала и отталкивала многих представителей интеллигенции, аристократии и особенно буржуазно-эстетских кругов. Футуристский нигилизм как таковой не возмущал их, но им претили его вульгарность, его хамство! И вот, приноравливаясь к гедонистически-утонченным вкусам и запросам, рядом с Маринетти и Руссоло явилось декадентство в ином наряде, с иными речами на устах. Оно не рекламировало себя в качестве искусства «без роду — без племени», а наоборот, кокетничало преемственными связями с итальянской и мировой культурой. Однако связи эти были в большинстве случаев либо внешними, либо попросту иллюзорными.

Первые проблески нового течения возникли еще у неоромантиков — А. Фогаццаро и А. Бойто (мистерия «Сестры Италии»). Но лидером этой ветви итальянского модернизма стал Габриэле Д’Аннунцио. Не будем упрощать: это был человек незаурядного дарования; его стиль — нарядный, мелодичный, чувственно-насыщенный — привлекал музыкантов (воздействие Д’Аннунцио испытали на себе не только А. Казелла или И. Пиццетти, но и К. Дебюсси, не говоря о многих других). С молодых лет художественная натура писателя жадно тянулась к роскоши «большого света», к ницшеанству и болезненному эротизму. Излюбленным героем Д’Аннунцио надолго становится богатый юноша из «высшего общества», порочный, изнеженный, живущий только для себя и воспринимающий природу и себе подобных как «предметы роскоши», дарованные ему судьбою для утверждения личного счастья. «Тонкость натуры» сочетается в нем с животной чувственностью, эстетское созерцание красот мира — с полнейшим безразличием к «прозе социальной жизни». Бесцельно-пустая, пресыщенная жизнь излюбленной им аристократической и патрицианской знати составляет лейттему романов, новелл, драм и поэзии Д'Аннунцио, а сексуальные пороки высокопоставленной паразитарной черни своей страны он гуттирует с нескрываемым сладострастием. С течением времени в этой почти патологически чувственной сфере зазвучали религиозно-мистические мотивы («Мертвый город», «Мартиролог св. Себастьяна»), проповедь масонского космополитизма; наконец, появилась новая, воинственная тема великодержавной Италии, воплощенная в высокопарной псевдоантичной риторике («Ночь на Капрере», «Корабль»). С началом первой мировой войны Д’Аннунцио разворачивает свою авантюристическую политическую карьеру неистового шовиниста, сближается с Муссолини, и квазифилософичные поэмы отступают на второй план перед ультрамилитаристскими речами на темы государственной власти и войны. Карьера совершается с головокружительной быстротой. Произведенный в полковники итальянской королевской армии, автор «Наслаждения» с недвусмысленной легкостью предает забвению религиозные созерцания, рвет узы масонского братства и, окончательно ринувшись в стихию политической авантюры, создает вооруженную террористическую организацию «Arditi», чтобы в 1919 году, в обстановке народного голода, сумятицы и разрухи, поднять реакционнейший цезаристский мятеж против буржуазно-либерального правительства Нитти и провозгласить свое, военно-диктаторское правительство в Фиуме.

«Литературный эксперимент развязал в Италии гражданскую войну», — иронически-кратко и точно определяет эту «акцию» Антонио Грамши на страницах «Ордине Нуово». Но «венец карьеры» еще впереди. В 1922 году фашистская партия во главе с Муссолини провозглашает Д’Аннунцио «гением», «культурным лидером» нации и осыпает его своими «милостями». Он получает титул князя, роскошную виллу на побережье Адриатики, возглавляет фашистскую «Академию наук», «Корпорацию новой музыки» и становится ближайшим советником Муссолини по делам литературы и искусства...

Д’аннунцианская разновидность итальянского декадентства была не менее, а может быть, и более опасна, нежели футуризм. Всегда глубокий и проницательный, Антонио Грамши писал в «Тюремных тетрадях», что причина «некоторого успеха, какой имели футуристы в первый период антиакадемического, антитрадиционного «Sturm und Drang'a», — заключалась в «разрыве, существующем между высокой культурой и жизнью, между интеллигенци-

_________

³ Цит. по газ.: «New York Freeman», 1922, 5 июля.

ей и народом»⁴. Конечно, сами народные массы неприязненно, более того, враждебно отнеслись к Маринетти и К°. Что же касается Д’Аннунцио, — то до фиумской авантюры 1919 года они попросту не знали или почти не знали его. Если же его произведения порою случайно проникали в народную толщу, они не имели там никакого, даже частичного успеха. Иначе обстояло дело в среде интеллигенции: в культурно-художественных, в том числе и музыкальных кругах, в аристократических и буржуазно-меценатских, столичных и провинциальных салонах «д’аннунцианство» стало модой и даже более чем модой. К нему тянулись люди различных темпераментов и общественных состояний. Пресыщенным из двухсот семейств и их «культурной челяди» щекотала нервы его эротика; люди, нравственно изломанные войной, бросились в это искусство, как в омут забвения, — от горечи утрат, разочарований, порою от голода и лишений; клерикалам импонировал мистический экстаз; шовинисты находили здесь свой, угарно-милитаристский «источник вдохновения». Особенно опасным этот литературно-модернистский кумир стал с 1922 года, когда он получил возможность прямо воздействовать на искусство через аппарат государственной власти. Он — этот эстетствующий авантюрист, эротоман, эклектик — стал официальным толкователем эстетических явлений и арбитром в определении их художественной ценности! В нем запечатлелась мера ужасающего падения буржуазной культуры, нравов, общественной совести господствующего класса.

Лучшие люди итальянского музыкального мира, например Джакомо Пуччини, отвернулись от Д’Аннунцио. Но нашлись и такие, которые потянулись на виллу «Юпитер», и там возникла целая «д’аннунцианская» линия музыкальной литературы.

Единственной идейно-политической силой, открыто и смело восставшей против претензии полковника-модерниста из Фиума на господствующее положение в искусстве, была Коммунистическая партия Италии. Воплощая честь и совесть своего класса и своего народа, она подняла голос против декадентства. Беспощадное обличение Д’Аннунцио было одной из самых актуальных тем критики декадентства в сочинениях Грамши. Человек очень широких взглядов, живо интересовавшийся не только проблемами партийной жизни, рабочего движения, но и такими, например, деятелями итальянской истории, как Цезарь, Франциск Ассизский, Аретино, Маккиавелли, — Грамши ненавидел «д’аннунцианство» какой-то концентрированной ненавистью. Заслуга Грамши в деле развенчания мифа о Д’Аннунцио как о «великом поэте романского мира» бесспорна и пока не вполне оценена. Именно благодаря ясности мысли и непреклонной принципиальности Грамши, Тольятти и других коммунистов, итальянская интеллигенция стала постепенно утрачивать одну из самых вредных своих иллюзий. Это, в свою очередь, способствовало укреплению и развитию прогрессивных, реалистических тенденций национального искусства.

Разумеется, «д'аннунцианство» не было исключительной темой в коммунистически-партийной критике модернизма. Так, в 1928 году, в бытность свою в миланской тюрьме, Грамши высказывал глубокую тревогу за судьбы итальянской музыки в связи с уже начавшимся в то время наводнением страны коммерческим джазом. Вождь итальянских коммунистов видел в этом «идолопоклонстве» реальную опасность, опасность вырождения и одичания. Он писал: «Музыка эта действительно завоевала определенный слой культурного населения Европы, более того, породила подлинный фанатизм... а) речь идет о чрезвычайно распространенном явлении, затрагивающем миллионы и миллионы людей, в особенности молодежь; б) речь идет об очень сильных и острых ощущениях, ...которые надолго оставляют след в человеке; в) речь идет о музыкальных явлениях, то есть об определенных творческих импульсах, выраженных на самом универсальном языке, какой только существует; на языке, при помощи которого в самой непосредственной форме передаются образы и чувства»⁵.

Вместе с тем нужно учесть, что в период господства фашизма, в период кровавых репрессий, тюрем, вынужденной эмиграции, возможности, которыми располагали итальянские коммунисты для идейного воздействия на музыкальную жизнь и искусство страны, были страшно малы и, в силу политической обстановки и задач партии, не могли находиться в центре ее политической деятельности.

*

Хранителем высоких традиций прошлых веков оставался итальянский оперный театр — во многом все тот же и вместе с тем уже не тот. Лучшее из того, что сохранилось в нем и, противостоя натиску декадентства, обогатилось новыми достижениями, — это оперно-исполнительская школа. В оперном театре La Scala достиг вершины творчества и славы величайший дирижер Италии Артуро Тосканини. Итальянское оперно-вокальное искусство, по

_________

⁴Антонио Грамши. Цит. изд., т. Ill, с. 487.

⁵ Антонио Грамши. Цит. изд., т. II, с. 66−67.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

*

Содержание