глубине мысли. Этим сочинением Кондрашин как бы продемонстрировал один из важных моментов эволюции жанра, когда Concerto grosso, в сущности, как бы растворился в симфонии как чисто оркестровом жанре, одновременно утратив по сравнению с сольным концертом (скрипичным и виолончельным) какую-до долю виртуозности и масштабности развития.

«Нельзя судить исполнение, подсчитывая ошибки», — заметил как-то Пабло Казальс в разговоре с Григорием Пятигорским. Слова Казальса вспомнились, когда мы слушали Наталию Гутман, солировавшую в гайдновском концерте. Ее игре порой не хватало отчетливости в пассажах, ритмической четкости. Но все это компенсировалось удивительно искренним отношением артистки к музыке. Гутман поднялась выше традиционного «галантного» прочтения Гайдна, обнаружив в его творении прежде всего важные мысли, глубокие чувства; в этом убеждает, например, исполнение второй части, прозвучавшей как страстная исповедь, где особая зона тембра, найденная виолончелисткой для первых же фраз, дала ей возможность выявить новые стороны музыки Гайдна, прежде всего ее философскую глубину.

Гутман безупречно владеет основным выразительным свойством своего инструмента — искусством пения. Оно бывает у нее то широким и насыщенным, то просветленным и трепетным, то вдруг обретает полетный характер.

Критика часто отмечала большие удачи К. Кондрашина в аккомпанементе. Чуткость к другой индивидуальности — это уже особая грань музыкального таланта. Им одарены только те, у кого есть многое «за душой». Дирижер сделал все, чтобы солистка смогла как можно полнее реализовать свой замысел. Это было подлинное творческое взаимопонимание.

Можно с уверенностью сказать, что симфония Моцарта «Юпитер» оставила в цикле одно из ярчайших впечатлений. Кондрашину удалось избежать той «непринужденной легкости», которую еще и сегодня навязывают великому классику иные исполнители. Пред нами предстал другой Моцарт — ощущающий противоречия жизни как главный закон ее развития, отразивший в своем творчестве многие человеческие надежды и страдания. Дирижер великолепно ощутил в симфонии — и это во многом определило успех — совершенство ее архитектоники. Темпоритмическая «жизнь» произведения была им верно понята и передана с искренней убежденностью. Отточенная нюансировка способствовала гармоничному соотношению фраз. Особенно естественно это проявилось в финале, где именно отчетливость динамики помогла подчеркнуть рельефность многоголосия. Обратила на себя внимание и продуманность эмоционально-смысловых кульминаций. Кондрашин не «хватается» за каждый мало-мальски значительный момент, не стремится поразить публику «пламенностью» темперамента. Он накапливает энергию, не только свою, но и оркестрантов и слушателей, для восприятия самого существенного «события», и когда оно наступает (как, например, в tutti первой части), то захватывает своей полной драматургической оправданностью...

Однако главная заслуга дирижера и оркестра состоит в том, что они целиком прониклись духом сочинения и сумели раскрыть его главные, определяющие черты. Мы имеем в виду не только эпичность и монументальность, но и нарастающий драматизм, столь характерный для Моцарта последних лет, драматизм, который проходит через все части симфонии, то сублимируясь в дымку тревожного волнения, то поднимаясь до истинного трагизма.

Четвертая симфония Малера показывает нам мир как бы отраженным в воображении ребенка. Здесь и наивная фантастика, и юмор, которым противостоит совершенно особая линия «от автора». В трактовке Кондрашина ма-

Хорошее начало

Музыкально-хоровое общество Украины, возглавляемое энтузиастом хорового искусства, известным композитором и певцом Е. Козаком, за одиннадцать лет своего существования привлекло в свои ряды десятки тысяч любителей пения. Один из результатов работы общества — создание два года назад Мужской хоровой капеллы, которой руководит главный дирижер С. Дорогой. Последние гастроли украинских певцов в Москве были для москвичей своеобразным весенним подарком.

Свою программу коллектив посвятил 50-летию основания Союза Советских Социалистических Республик. В нее вошли произведения украинских композиторов, жемчужины народного песнетворчества и одно из последних сочинений Д. Шостаковича — «Верность» (восемь баллад на стихи Е. Долматовского).

Несколько слов о профессионализме капеллы. Шестьдесят пять обладателей отличных голосов (особо выделю группу басов — по-украински мягких и полнозвучных; доброго слова заслуживают и звонкие, но не крикливые, как порой бывает, а «ласково» звучащие тенора и большей частью бархатистого тембра баритоны), выбранных из огромного числа (мне была названа цифра — две тысячи) претендентов, составляют ныне компактный и интонационно «настроенный» ансамбль. Работа, проделанная С. Дорогим и его помощниками — И. Полюхом и Я. Мелехом, заслуживает большой похвалы. В результате капелла имеет безупречно чистый строй, особенно впечатляющий в сочетании с четкостью артикуляции и выразительностью дикции. Думается, все эти качества дали возможность певцам преодолеть немалые трудности нового цикла Шостаковича.

(продолжение «Первый год цикла»)

леровский юмор предстает на редкость многогранным: то это наивное детское озорство, то легкая усмешка, то замаскированный сарказм (партия солирующей скрипки во второй части, блестяще сыгранная В. Жуком).

Кондрашину удалось в высшей степени связно, пластично прочитать симфонию Малера. Создав точные условия для развития тематического материала, дирижер избежал и тени эклектизма. Это проявилось, например, в том, что все многочисленные передачи тем (например, от скрипок к альтам во второй части) осуществлялись в строго едином тембровом пласте. В разнотембровых же эпизодах (например, в финале) подобные передачи уравновешивала тончайшая динамика. Созданию стройного художественного целого способствовали и чуткое маневрирование темповыми моментами, и убедительная агогика.

Кондрашину не присущи «милые небрежности». Тщательнейшая отделка, выверенная звучность, подлинный профессионализм характеризовали все пять программ цикла. Но то, что мы услышали в «Камаринской», превзошло всякие ожидания. По особому блеску и тончайшим колебаниям настроения эта жемчужина русского симфонизма напоминала шедевры живописи, славящиеся особой тщательностью выписки деталей при удивительном чувстве композиции в целом. Смелое сопоставление р, mf, f по вертикали и горизонтали приобрело у Кондрашина особую значимость; здесь отчетливейшая дифференциация нюансов как бы повысила их ценность. В результате известная до мелочей «Камаринская» вдруг предстала как совсем новое произведение. Оркестр Московской филармонии, не имеющий в своем составе стольких «звезд», как другие наши коллективы экстра-класса, продемонстрировал высочайшую по мастерству игру. Характерные реплики валторн, передающих роговой тембр, звонкая прозрачность кларнета, слегка приглушенное звучание гобоя — все это ожило, пронизанное беспрерывным движением...

Что касается самой дирижерской концепции, то она при всей ее ярчайшей характерности осталась в пределах высокой академичности: запев свадебной песни был дан без неуемной патетики и драматизма, а плясовая — без излишнего ухарства. Таким образом, дирижер избежал натурализма, от которого предостерегал еще Б. Асафьев, сказавший, что в «Камаринской» никакого показа контрастов русской души от меланхолии к пьяному разгулу нет».

В двух других произведениях русской музыки — «Садко» Римского-Корсакова и Богатырской симфонии Бородина — дирижер отчетливо выявил их преемственность с «Камаринской»: в «Садко» особо выделив разработку короткого мотива, в Богатырской подчеркнув элементы народно-жанрового симфонизма.

Не все, однако, здесь удалось. В «Садко» изобразительность была рельефна и впечатляюща, но не хватало «чего-то», стоящего над блестящей техникой. Вероятно, эта сказка не слишком близка рассказчику.

Богатырская Бородина также оставила двойственное впечатление. Можно сказать, что она удалась дирижеру, но не везде получилась у оркестра. Дирижерская концепция этой симфонии по-настоящему монументальна, что особенно ощущалось в широко и мощно разворачивающихся богатырских эпизодах. Но внутри звучащей ткани не всегда было все ладно. В первой части побочная партия (у виолончелей) выглядела обедненной, мешали скованность исполнения, отсутствие в нем напевности. В третьей части у валторны недоставало того декламационного величия, которое здесь так необходимо. Лишь блестяще проведенный финал сгладил эти промахи оркестра.

Первый год цикла «Развитие жанров симфонической музыки» завершился Патетической симфонией Чайковского. Кондрашин

(продолжение «Хорошее начало»)

Когда мы слышали впервые это произведение в трактовке Г. Эрнесакса, нас убедила в ней сдержанность, какая-то царившая надо всем сосредоточенность. В подобном прочтении ярко отразился национальный характер эстонского народа, и одновременно с достаточной ясностью раскрылся авторский замысел.

Украинская капелла дала свое толкование баллад. Его отличает особая открытость чувств, воодушевленный подъем. Хористы продемонстрировали все градации звучности — от нежнейшего, порой затухающего pianissimo (не «разжиженного», как это порой бывает, а как бы потенциально «могучего») до forte, которое подобно звону набатного колокола (во второй балладе «Люди верили в солнце» и в шестой, на словах «Он был велик, велик во всем»). «Верность» стала кульминацией программы. Однако были в ней и другие яркие удачи.

К ним надо отнести исполнение таких отличных сочинений, как «Под березкой был похоронен комбат» Б. Лятошинского на стихи А. Сафронова (переложение И. Полюха), обработка Е. Козаком шевченковской песни «Думи мои», «Слово, чому ти не твердая криця» К. Доминчена, «Досвiтнi вогнi» А. Кос-Анатольского (на тексты Леси Украинки), популярный хор арсенальцев из оперы Г. Майбороды «Арсенал», вторая часть кантаты Е. Козака «Навiки разом» (слова Я. Шпорты), «Песня о Ленине» К. Мяскова (слова В. Шкоды). Все это звучало насыщенно, эмоционально, увлеченно. Хор показал ряд важных профессиональных качеств, главное же — его интерпретации убеждали слушателей, они были нужны им...

Невольно думалось: как хорошо, что появился такой коллектив; ведь он, по существу, второй в Союзе. Хотелось бы надеяться, что пример Украины окажется «заразительным» и в скором будущем, при содействии,