Выпуск № 12 (397) | 1971 - страница 67

1904 год, 23 января

Два вечера сряду я провела в театре и не вынесла ни удовольствия, ни удовлетворения видом Шаляпина в Демоне: местами он очень хорош, интересное лицо, красивая голова, выразительные глаза, кажется, вот он сейчас вас захватит и хочется, чтобы он таким остался, но нет. На лице появляется обычная «шаляпинская» гримаса, и обаяние исчезает, не успев вас захватить, и вам кажется, что вы видите не Демона, а ведьму. Костюм у него какой-то странный, женский: платье черное с длинным шлейфом черным из легкой материи, на груди и на спине большие вырезы — каре, и совершенно голые руки. Объяснение с Тамарой ведется очень реально и чувственно для Демона. Входит он к ней не только не обаятельным, но таким чудовищем, что удивительно, что Тамара его не испугалась и не убежала от него. Вся партия ему не по голосу, и то слышится большое напряжение, то его даже не слышно. Музыка Демона не интересная, мне было скучно. Как жаль, что Шаляпин, очаровав и поработив себе всю толпу, мало заботится о том, чтобы облагораживать и развивать вкус толпы, и ставит в свой бенефис такую оперу, как «Демон»! <...>

1904 год, 10 февраля

Сейчас был Танеев. Я рассказывала ему о моем знакомстве с Ребиковым, о том, как он мне играл и пел свою музыку, как его музыка дергает меня за нервы, как прежде всего и в его сочинениях, и в нем самом заметно желание быть оригинальным, какой он талантливый, но заблуждающийся и пр. И, наконец, что в начале моего знакомства с его романсами, когда мы их проиграли два, три и меня все стали спрашивать, какое они на меня произвели впечатление, я сказала, что мне почему-то рисуется птичий или скотный двор с вязнущей навозной почвой, и на ней следы куриных, индюшиных, гусиных лап; тогда меня назвали декаденткой...

Но потом, когда я больше и ближе познакомилась с произведениями Ребикова, они уже не вызывали у меня таких картин, а оставляли впечатление чего-то ноющего и больного. Я показала Танееву ребиковские романсы и просила его обратить особенное внимание на фортепианные вещицы, написанные на гаммы из целых тонов, и на его декламационные вещи. Тогда Танеев рассказывал мне, что у Ребикова есть еще такая музыка: занавес открывается, мужик с хворостиной гонит гусей и исполнитель декламирует под музыку: «мужик предлинной хворостиной» и проч. Затем занавес, опускается. Или: занавес открывается, на сцене молодой человек, который вдруг бросает на сидящую тут же девушку взгляд, преисполненный любви, и к этому соответствующая музыка. Затем занавес падает. Танеев, после того как Ребиков рассказал ему о такой своей музыке, принялся сам сочинять (конечно, в шутку) в таком же роде. Например, занавес открывается. На сцене стоит огромная женщина и исполнитель декламирует под музыку: «велика Федора, да дура». Или: на сцене мешок, а из него торчит шило, и исполнитель декламирует: «шила в мешке не утаишь». Танеев очень забавлялся, рассказывая это, и мы очень смеялись. Потом поговорили о наших симфонических в будущем сезоне.

Танеев очень обрадовался и одобрил, что дирижировать будет Рахманинов, и обещал мне свое участие в них и как композитор и как пианист. Я спросила его, не пишет ли он романсы, оказалось, что у него есть романсы, только ненапечатанные; я предложила ему принести их показать нам и послушать в исполнении, на что он охотно сейчас же согласился и очень благодарил меня за такие предложения. Говоря, что ему будет не только интересно, но и очень полезно послушать, как будут звучать романсы в настоящих голосах. Говорил он о таком исполнении у нас дома, а не в концерте.

1904 год, 22 июня. Братцево

<...> На днях к нам сюда приезжал Собинов, был... в голосе и пел очень много. Щербатовы слушали его со своего балкона и аплодировали ему. Когда Арк. Мих. повел Собинова гулять, то они предложили ему войти посмотреть их дом. Накануне перевозки наших вещей на дачу к нам пришел проститься Танеев. Видя, что я очень

занята укладкой, он хотел через полчаса уйти, но потом заговорился и просидел у нас с 5 ч. до 12 ч. ночи, причем превосходно играл мне Бетховена, Шумана, Шопена и Аренского. Вся моя укладка была забыта, и я сидела, очарованная его игрой, забыв все на свете. Хорошо мне живется в такие минуты.

1905 год, 16 февраля

<...> Неприятен мне весь этот предстоящий концерт. Кюи написал 18 романсов на сл. А. Толстого⁴³ и выразил желание, чтобы они все целиком были исполнены у нас, как его пушкинские и некрасовские. Эти романсы значительно хуже всего того, что когда-нибудь написал Кюи. <...> Итак, они теперь поставлены все на афишу и Кюи приедет в Москву специально для этого концерта. Меня удивляет, что Кюи в такое грустное время, какое мы теперь переживаем, при таких неутешительных известиях с войны, может интересоваться исполнением своей музыки и нарочно для этого летит в Москву, а ведь он военный человек!..

1906 год, 11 марта

Как хорошо работалось, а следовательно, хорошо и жилось мне все это время. Мы готовились к концерту Мусоргского (который будет завтра). Он так характерен и так труден для исполнителей, особенно для тех, кто вообще с его музыкой незнаком, что я не отказывала никому из желающих пройти его со мной, на что у меня уходили за последние 2¹/₂недели часа три, четыре в день. Физически я, конечно, очень уставала, но нравственно чувствовала себя очень бодрой и даже окрыленной, особенно когда от моих занятий получались очевидные успешные результаты. <...>

1908 год, 14 октября

Состоялся наш первый в этом сезоне концерт (12 ок.) <...> Концерт, несмотря на участие лучших сил, как Грызунов, Собинов, Дейша, Дамаев⁴⁴ и др., и весь из сочинений Р.-Корсакова, был, по моему мнению, не из самых блестящих, как, напр[имер], памяти Чайковского и др. Публика была довольна и называет этот концерт очень удачным. После концерта я пригласила к нам исполнителей обедать; поехали только 10 человек. Когда остался один Кругликов, то я говорила с ним, что мне бы хотелось иметь теперь же кого-нибудь в виду, кто постепенно вошел бы в это дело и мог бы продолжать наш музыкальный «Кружок»; Кругликов сказал, что помогать в этом деле мне мог бы он, да вот еще разве Кашкин, очень сердечно относящийся и к нам, и к «Кружку», но что оба они еще старше нас. Он назвал еще Собинова и Грызунова. Тут Арк. Мих. нас перебил, ему, очевидно, этот разговор был неприятен. Кругликов спросил меня, почему я хочу передать дело, я ответила, что мы оба теперь больны и ненадежны и что было бы жаль, если бы с нашей смертью «Кружок» погиб, и что вообще я страшно устала, стала слаба и не могу вести дело, как прежде. Он возразил мне на это: а без этого дела вы не можете, вам скучно будет. Если бы я была материально обеспечена и не приходилось бы мне днем и ночью ломать голову над денежными вопросами, то Кругликов был бы прав...

1912 год, 12 марта

Следовало бы теперь писать в новой книжке, потому что начинается новая жизнь — без «Кружка», жизнь без любимого дела, жизнь без интереса, жизнь без ничего, без всякого просвета. «Порвалась жизнь симпатичного учреждения»... пишут сегодня в газете. Да, почти порвалась жизнь и самих учредителей, говорю и чувствую это я. Тронуло меня вчера приветствие от артистов-исполнителей, написанное Богословским на афише: «они верят, что “Кружок” не умер, что он будет продолжать свое культурное дело», и подписи всех, кто там был...

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание