Выпуск № 12 (397) | 1971 - страница 65

потом все, что не чувствовалось никакого единения, не было с ним тепло, хотя я позаботилась о том, чтобы составить для него интересный кружок: пригласила Авранека, Гречанинова, Кругликова, Врубеля, Забелу²³ и проч. (всего двадцать два человека). Со всеми этими людьми он очень хорош, но все разбились на кучки и общего интересного оживления с Римским в центре не последовало, вообще вышло совсем не то, что в прошлом году при Кюи.

И серьезное, и шутки, и анекдоты Римский все ведет одним тоном: неподвижно, однообразно и как-то по профессорски важно. Я не люблю неподвижных физиономии.

<...> Но все-таки мне он понравился больше, чем прежде, когда я его видела только издали: тогда он мне казался недоступным, гордым и надменным; а теперь я его немножко понимаю. Это человек суровый, очень замкнутый в себе, и не выработано у него внешних приемов для общения с людьми. <...>

1901 год, 12 января

Приходится писать 12 января про события, начавшиеся 11 декабря — месяц спустя. <...> Потом пришли некоторые исполнители и началась репетиция. Ц. А. [Кюи] указывал темп, дирижировал, показывал фразировку отдельных мест и даже пел сам. Я не видела Ц. А. ни 12-го, ни 13-го. 14-го назначена была генеральная репетиция «Ратклифа», отправились и мы. <...> Ц. А. сейчас же вышел ко мне в коридор и очень заботливо спросил меня о здоровье, сказал, что многим недоволен в «Ратклифе» и особенно Мутиным²⁴ и темпами. Репетиция шла скверно. Это видно не Римский-Корсаков. В зале темнота; хор и исполнители врали так, что иногда приходилось прямо останавливаться и Ипполитов-Иванов начинал разговоры с своего дирижерского места со сценой. <...>

1903 год, 7 января

«Кружок» наш достиг высшей точки своего расцвета: 27 декабря 1902 года мы устроили концерт в память Некрасова (25 лет со дня смерти) уже в «большом» зале Благородного собрания.

1903 год, 17 января

Интересно работать так для музыки, но в последнее время я часто испытываю какое-то обидное чувство: как-то мало проявляют поощрения, внимания и оценки этой работы. Единственная награда, получаемая за эту работу, выразилась в том, что Россия и Москва особенно — признали русских композиторов и заинтересовались ими, и случилось это благодаря тому, что артисты — участники наших концертов, отправляясь по России в концертные турне, исполняли везде романсы, полученные и выученные у нас и по нашему выбору. А от публики, посещающей наши концерты, ровно ничего, только в прошлый некрасовский концерт вызвали Арк. Мих. Эти концерты существуют 7-й год, из них 5 лет были только даровые концерты и все расходы по ним нес на себе Аркадий Михайлович. <...>

Автограф письма А. Керзина сестре А. Рубинштейна

1903 год, 2 октября

Только вчера вечером проводили мы Кюи, который проездом из Крыма заезжал в Москву на три дня. Приехал он 29 сентября и к завтраку уже был у нас. <...> Я спросила Кюи, когда он расположен послушать Беклемишева²⁵ и не будет ли он иметь что-нибудь против того, что Беклемишев будет с нами завтракать. Кюи выразил желание послушать его сейчас же после завтрака. За завтраком разговор не клеился. Кюи говорил Беклемишеву, что его у нас очень балуют и что ему у нас очень хорошо, а когда он с ним только что познакомился и дал ему руку, то громко выразил удивление, как можно быть хорошим пианистом с такими потными руками. <...> Потом он слушал Беклемишева, очень заинтересовался «Картинками» Мусоргского²⁶. После он сказал мне, что Беклемишев сильный пианист, Мусоргского играл хорошо, но что его музыку он лучше бы не играл или выучил бы его полонезы.

1903 год, 10 октября

<...> Вообще лжи и подлости кругом меня хоть отбавляй. Кажется, скоро я ни о чем и ни с кем кроме музыки говорить не стану. Жаль, что сейчас с отъездом Дейши²⁷ в Киев не осталось никого среди исполнителей наших концертов, кто бы горячо относился к делу. Репетиции наши назначены с общего согласия по воскресеньям днем, но никак всех не соберешь и никакого толку от них не добьешься. Ни у кого из исполнителей ни малейшего интереса к общей программе и ко всему вообще, что происходит в «Кружке любителей русской музыки»; так что это и не кружок, а просто антрепренер Керзин, у которого артисты поют даром и потому он должен всячески деликатничать и финтить перед ними.

1903 год, 15 октября

Вчера состоялся мой первый выезд в этом сезоне в Большой театр. <...> Это было первое представление «Добрыни»²⁸Гречанинова с участием Шаляпина. Но как я пожалела, что поехала! <...>

Даже сам Шаляпин был на этот раз неинтересен и ничего из своей неинтересной партии сделать не мог. В первом антракте к нам в ложу пришел Кругликов, неинтересный и кислый, каким он с нами всегда в последнее время и, как всегда, боялся проронить хотя одно слово об опере и исполнении. Гораздо добродушнее и искренне вел себя явившийся к нам в следующем антракте Кашкин: он ругался, что взяты слишком медленные темпы, что Шаляпин бесцветен, что опера идет скучно, хвалил мне оперу Медведева²⁹, уж очень ловко они все там подтянулись и партии свои твердо знают. Говорил, что в Эрмитажном лучше, чем в Солодовниковском театре, только скверный хор. «А что же, вам реализм постановки в Солодовник[овском театре] не нравится?» — спросила я. А он мне на это: «Какой там реализм, я это называю просто дурализм». Просидел он со мной весь антракт, расспрашивал меня о нашем предполагающемся 26 окт[ября] концерте в память Чайковского и уходя обещал прийти к нам на ближайшую репетицию.

С большим интересом и даже некоторым увлечением относится к нашему концерту в настоящее время С. И. Танеев, к которому я приехала как-то прямо из лечебницы и уговорила его сыграть у нас в этом концерте. Он выразил желание посещать наши репетиции и всякий раз с большим увлечением делает артистам указания и сам всем на репетициях аккомпанирует; его указания нам интересны, так как он был близок с Чайковским, хотя все они касаются исключительно темпов и правильно ли артист поет, то есть делает ударения, вступает, ритмично ли, точно ли выдерживает все осьмушки и четверти и проч., но совсем не касаются фразировки и внутреннего содержания романса. Вчера он зашел ко мне в первом часу дня — потолковать, хорошо ли ему исполнить трио Чайковского. <...>

1903 год, 17 октября

Сегодня ко мне зашел Танеев и принес выписанную им на записочке подробную программу трио, как это должно было быть напечатано в афише, и толковал со мной о том, нужно ли вычеркнуть Listeso tempo или лучше оставить. Я посоветовала оставить. Узнав, что у меня насморк и боль в груди, он сказал: «я вас полечу, у меня есть средство». Потом пришел ко мне заниматься Собинов, а я, пользуясь присутствием Танеева, предложила ему с ним заняться, тем более это было интересно, что дуэт из «Ромео и Юлии» окончен и инструментован Танеевым.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Автограф письма А. Керзина сестре А. Рубинштейна

Содержание