Выпуск № 10 (395) | 1971 - страница 64

усилия волочит по земле «аккорды со шпорами»!

Мусоргский трактует историю Блохи и образы действующих лиц так, как будто все происходит по-всамделишному, как в настоящей жизни. Музыкальный юмор «Блохи», повторяю, сродни здесь юмору гоголевскому. «Нос», — писал Г. Гуковский в своей превосходной книге, — не просто шутка, а резкая сатира, устремленная к подрыву основ»⁴. Происшествие с майором Ковалевым отнесено к миру не фантастическому, а именно совершенно реальному. В этом «необыкновенно странном» сочинении у Гоголя «герои не поражены противоестественным событием, ибо они вообще живут в совершенно реальном, но не менее того диком и противоестественном мире, укладе жизни; автор поражен (и возмущен), ибо он понял противоестественность всего этого уклада»⁵. Добавим к этому то, что писал Салтыков-Щедрин: «... в ненормальной среде одна неестественность может быть названа нормальной»⁶.

Все сказанное абсолютно приложимо к «Блохе» Мусоргского. Юмор ее весьма напоминает именно юмор «Носа», где Нос майора Ковалева разъезжает в карете по Невскому проспекту, молится в храме, посещает именитых сановников и т. д. (а разве Блоха Мусоргского не могла бы, скажем, принимать парад войск?). Чем больше в «Блохе» неправдоподобное, фантастическое, невозможное изображается как правдоподобное и жизненно возможное, тем больше сама жизнь выглядит фантастически нелепой, чудовищной и смешной. Персонажи «Блохи» живут в реальном и вместе с тем диком мире. Если в принципе признать возможным, нормальным существование не знающего удержу единовластия, нужно лишь чуточку продвинуться в том же направлении, алогичность довести до логического конца, чтобы неизбежно упереться в... анекдот, трагически-комичный анекдот. «Блоха» Мусоргского и есть такой анекдот о монархическом единовластии, продленном до абсурда. Блоха, сделавшаяся министром, — преувеличение. Но и министр, «уменьшенный» до блохи, — тоже... преувеличение.

Сатирическая гипербола у Мусоргского поставлена в один ранг с натурой, гротеск абсолютно житейски правдив.

При этом музыка Мусоргского так реально картинна, так откровенно театральна, что не только слушаешь ее, но как бы видишь всю историю, которую «разыгрывает» в лицах в своей «песенке с комментариями» Мефистофель. Кто же, наконец, этот странный Мефистофель Мусоргского, удивительно странный, не похожий на «обычного», «традиционного», заемный у Гёте? Мы, правда, узнали о нем многое, но еще не самое главное.

*

Странствующий философ — Мефистофель Гёте — говорит о себе: «...частица силы той, что, век желая зла, лишь благо созидает». Мефистофель Мусоргского — приносит добро, и при этом вовсе не желает и не делает никому зла. Он никого не соблазняет, никого не искушает, ни с кем не заключает «договора крови». Не похож он и на Мефистофелей более поздних, чем гётевский. Николая Ставрогина у Достоевского искушал чахлый бесенок с насморком. Ивану Карамазову (кстати, «Братьев Карамазовых» Достоевский писал как раз в 1879–1880 годах!) являлся черт облезлый, пошляк.

Мефистофель Мусоргского — совсем иной. Исчадие ада, нечистая сила, он очищает королевство от блох. А ведь блохи — символ нечистоплотности. Но не является ли в таком случае нечистой силой — сам Король?! Мефистофель — дух отрицания. И у Мусоргского — он критик, нигилист. Но отрицает он отрицательное, дурное — все, чему становится свидетелем в королевских апартаментах. И опять его нигилизм оправдан и оборачивается несомненным добром. Мефистофель Мусоргского — честнее, свободнее, смелее, чем, скажем, придворные Короля. Он один уничтожает блошиную власть (ведь и сам Король — такая же блоха!). И наконец, едва ли не главное его отличие — это молодость. В сравнении с гётевским Мефистофелем — опытным, понаторевшим, усталым скептиком — Мефистофель у Мусоргского юнец, еще не оперившийся, не обученный. Он здесь пришлый, чужой. «Начинающий» бес — ему все внове, все на удивление. Именно музыка доказывает это.

Давайте еще раз откроем первую страницу произведения. Сколько разнообразных исполнительских указаний дает композитор пианисту в первых же тактах короткой интродукции. Такты эти буквально «утыканы» пометками: forte, sforzando, piano и т. д. Они характеризуют душевное состояние Мефистофеля. Из-за частокола всех этих forte и piano выглядывает лицо героя, обуреваемого самыми противоречивыми, быстро сменяющимися чувствами: тут и наивное, мальчишеское любопытство, и нерешительность, и ядовитое недоумение, и робость... Мефистофель постоянно чего-то пугается, вздрагивает от любого sforzando. Он ступает еле слышно, на цыпочках (в аккомпанементе все время staccato). Вместе с тем он боек, подвижен. Старому Мефистофелю подобная беспокойная «иноходь» была бы, пожалуй, не под силу! Бывалый, всего насмотревшийся, он бы так не поражался тому, что происходит в королевском дворце. А новоявленный Мефистофель то и дело переспрашивает — будто сам себе, своим глазам

_________

⁴ Г. Гуковский. Реализм Гоголя. М.—Л., 1959, стр. 279

⁵ Там же, стр. 281.

⁶ М. Е. Салтыков-Щедрин. Полн. собр. соч., т.1. М., 1941, стр. 332.

не верит: да неужто у Короля есть любимая Блоха? Блохе приказано шить кафтан? Возможно ли, мыслимо ли такое? Вопросительные знаки, однако, скоро сменяются восклицательными! На маленькой «площади» песни — их более двадцати! И опять же, они отражают смены, перепады в настроении Мефистофеля, динамику развития образа.

Да, Мефистофель — образ динамичный, меняющийся, растущий, на все эмоционально реагирующий, переживающий — ну, совсем как... человек. Если у Гёте дан черт в человечьем обличии, то у Мусоргского вполне человеческий человек назван именем черта...

Необычайную живость, реальную достоверность придает Мефистофелю Мусоргского — смех. Прелюбопытно: у Гёте Мефистофель, которому, как говорится, «по штату» сам бог велел дьявольски хохотать, — лишен столь важного бесовского атрибута (хотя его песня полна сарказма и веселой иронии). Смех — ценнейшее музыкальное приобретение Мефистофеля Мусоргского, играющее огромную и многозначительную роль. Смех обостряет социальное, сатирическое звучание «Блохи». Стоит напомнить — в произведениях композитора смеются только низшие сословия. Смеется московский люд у Новодевичьего. Смеются стоящие на паперти простолюдины, хохочут кромские мужики и стрельцы. «Что не смеешься?» — кричит Шуйскому Борис Годунов. Верхам — не до смеха!

Смех Мефистофеля в «Блохе» — близок народному смеху в операх Мусоргского. Это тоже смех снизу. Он прочерчивает линию социального водораздела между королевским дворцом и его обитателями, с одной стороны, и пришлым «плебеем» Мефистофелем — Мефистофелем в русской косоворотке — с другой. Перед нами тут два несливающихся, противостоящих друг другу и враждебных мира.

Смех Мефистофеля в «Блохе» — смесь иронии и презрения, рожденных чувством превосходства. Превосходства здравого смысла над бессмысленной нелепостью, естественного нравственного идеала над уродством, безнравственным цинизмом.

Считается, что юмор — первый признак морального здоровья. «Смех, — писал Герцен, — одно из самых сильных орудий против всего, что отжило и еще держится бог знает на чем важной развалиной, мешая расти свежей жизни и пугая слабых»⁷. «Крепостные слуги лишены права улыбки в присутствии помещиков... Если низшим позволить смеяться при высших, или если они не могут удержаться от смеха, тогда прощай чинопочитание»⁸.

Вот почему Мусоргский позволил своему Мефистофелю — вопреки Гёте — смеяться! Глядя на Короля и его королевские безобразия, Мефистофель Мусоргского не может удержаться от смеха. Где уж тут думать о почтительности? Это вовсе не каламбур, но в «Блохе» — мы вправе это сказать — низы смотрят на верхи сверху вниз.

Можно было бы составить для «Блохи» целую «кардиограмму смеха». Иногда он звучит открыто, иногда его надо найти спрятавшимся в складках королевской мантии. Вот, скажем, — Король в разговоре с Портным вдруг, явно подражая итальянскому буфф, выводит залихватскую фиоритуру: «о-го-го!» — знай-де наших, глядите, какой я могучий самодержец! Примечательно, когда речь заходит о самой королеве и страдающих фрейлинах, та же фиоритура (повторение «королевской» темы) исполняется уже на букву «о». «О-о-о!» — стонут и вопят искусанные блохами женщины.

Смех Мефистофеля обладает тончайшими оттенками. Еще гоголевский Чичиков некогда хорошо разбирался в этом деле. Чичиков, сказано в «Мертвых душах», «разрешился тоже междометием смеха, но из уважения к генералу пустил его на букву «е»: «хе, хе, хе»⁹. Мефистофель в «Блохе» тоже пускает смех то на «ха-ха-ха», то — «из уважения» — на «хе-хе-хе». Поначалу он ограничивается легкой ухмылкой удивления, которая затем сменяется пока еще добродушной насмешкой над причудами Короля, над Портным, получающим заказ. Но дело принимает серьезный оборот: Блоха разодета в пух и прах, она и впрямь становится госпожой министершей (по-немецки «блоха» — мужского рода), все больше забирает власть в государстве. «Идут в ход» и другие блохи! Это вызывает уже негодование рассказчика, смех его становится более жестким и горьким. Чем дальше развиваются события, чем выше поднимается по «лестнице славы» Блоха, — тем смех звучит угрюмее и злее, припадки его короче, он словно застывает на устах рассказчика. Мефистофель, уязвленный всем происходящим в королевском дворце, теперь ограничивается лишь отдельными, быстро гаснущими «ха!-ха!». Это сжатие припева, между прочим, создает впечатление ускоряющегося движения музыки к развязке, к финалу, — хотя ни музыкальный текст, ни темп не меняются.

Гнев! Да, Мефистофеля охватывает гроза гнева. Он возмущен! Он негодует! И тут происходит нечто неожиданное: из стороннего наблюдателя Мефистофель превращается в... действующее лицо. Он переступает через вторую рампу, о кото-

_________

⁷ А. И. Герцен. Собр. соч., т. 9. Пг., 1919, стр. 118.

⁸Там же, стр. 119.

⁹ Н. В. Гоголь. Собр. соч., т. 5. М., 1953, стр. 300.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание