М. Сокольский

«Отдушина океана»

1879 год... Один из самых скорбных композиторов мира Модест Мусоргский создал в этом году самое смешное, озорное, сатирическое музыкальное произведение — «Песню Мефистофеля о блохе». Он писал ее с веселой яростью и, вместе с тем, с холодным трезвым умом.

Небывалость, неповторимое новаторство, самый смысл «Блохи» Мусоргского можно понять и оценить, только вспомнив время ее сочинения. То был год, когда в России вновь возникла революционная ситуация. «Народная воля» подготавливает и организует покушения на царя Александра II и его министров. Правительство отвечает революционерам террором. Вот что писал об атмосфере, царившей в Петербурге в ту пору, один из современников: «Только во время уже разгоревшегося вооруженного восстания бывает такая паника, какая овладела всеми в России в конце 70-х годов и в восьмидесятом. Во всей России все замолкло в клубах, в гостиницах, на улицах и на базарах... И как в провинции, так и в Петербурге все ждали чего-то неизвестного, но ужасного. Никто не был уверен в завтрашнем дне»¹. К середине 1879 года распространились слухи о всеобщем переделе земли, что вызвало тревожное волнение среди крестьян.

И вот в этой накаленной атмосфере Мусоргский, совершавший вместе с Дарьей Леоновой концертное турне по Украине, в буквальном смысле слова походя написал свою «Песню о блохе» на текст Гёте (из «Фауста»). В 1879 году «Блоха» должна была звучать как произведение крамольное. Если блоха так легко может получить сан министра, где гарантия, что любой министр — это не блоха, поставленная на пост? Надо только приглядеться. А если так, то «душить!», значит, надо не блох, а министров. Этим как раз и занималась в 1879 году «Народная воля».

Появление в творчестве Мусоргского такого произведения, как «Блоха», нельзя считать случайным. Оно свидетельствует о глубоком переломе, который переживал в последние годы жизни композитор. Известно, что упомянутое концертное турне было для Мусоргского неким Рубиконом, который он решил перейти, чтобы навсегда освободиться от ненавистной лямки чиновника, отдаться целиком творчеству, найти в нем и в исполнительстве (Мусоргский был гениальным аккомпаниатором!) новый и достаточный источник существования. Композитор предпринял отчаянную попытку (увы, не удавшуюся) стать свободным художником, начать новую жизнь.

Вместе с тем поездка с концертами по стране могла представляться Мусоргскому как своего рода «музыкальное передвижничество», как один из путей дальнейшего сближения с народом. Для таких концертов-«выставок» надо было, считал Мусоргский, готовить новый, специальный репертуар (напомним о «Буре на Черном море», об обработке вальса-каприччио «После бала», сочиненного самой Леоновой, и других произведениях). Сама дружба с Леоновой могла косвенно также отражать рост демократических устремлений Мусоргского. Как теперь стало известно, примадонна Мариинского театра, «цыганская Патти», прозванная так Стасовым, была корреспонденткой «Искры» В. Курочкина.

По-своему любопытна и фигура организатора концертной поездки — «гражданского» мужа Леоновой Ф. Гриднина. Внебрачный, «незаконный» сын известной балерины Рюхиной, Гриднин получил блестящее образование, учился в Гейдельбергском университете и с тех пор остался пламенным почитателем Гёте и, конечно, его «Фауста». Вполне обеспеченный, принятый в аристократических салонах, он, вместе с тем, был близок с известным С. Нечаевым, с которым его познакомил П. Ткачев. И едва ли не по поручению Ткачева и «Сморгонской академии» Гриднин ездил в Женеву парламентарием от русских революционеров к эмигранту Элпидину, вел переговоры о распространении «Что делать?» Чернышевского, собирался издавать журнал с ярко выраженным анархистски-бакунинским направлением. В 1863 году — в год польского восстания — Гриднин ездил в Варшаву, в дни Коммуны был в Париже. Одно время он сотрудничал в «Искре», откуда ушел в начале 1870 года. В феврале того же года его арестовали. Сидя в тюрьме, он просил передать ему стрихнин и синильную кислоту «на всякий случай». Суда Гриднин избежал, но остался под негласным надзором полиции... Таков был этот страстный поклонник Гёте. Он-то и мог рекомендовать Мусоргскому «Фауста» в переводе А. Струговщикова, о котором тоже стоит сказать несколько слов². Военный чиновник, человек вполне обеспеченный, Струговщиков преклонялся перед творчеством Гёте и перевел многие его сочинения на русский язык (переводческий дар Струговщикова очень ценил в свое время еще Белинский). В течение десяти лет он сделал несколько переводов гётевского «Фауста». Окончив очередной перевод, Струговщиков запирал рукопись в

_________

¹ Цит. по кн.: П. Зайончковский. Отмена крепостного права в России. М., 1354, стр. 227.

² Музыканты знают Струговщикова по его известным воспоминаниям о Глинке, напечатанным в «Русской старине» в 1874 году.

отдельный ящик своего письменного стола, шел на Неву и бросал ключ от ящика в воду, дабы избежать соблазна сравнивать новый перевод со старыми, предыдущими. Подобную операцию он проделал шесть раз! Затем, открыв все шесть ящиков, составил из всех этих переводов седьмой, окончательный. Перевод был напечатан сначала в «Современнике», а в 1856 году вышел отдельным изданием и пользовался во второй половине прошлого века большой известностью.

При издании «Фауста» в своем переводе Струговщиков, однако, не избежал столкновения с цензурой. Как раз в песне о блохе его принудили заменить короля... старухой.

Жила-была старуха,
У пей блоха была.

Живет себе старуха,
Гостит у ней блоха.
Блоха милей старухе,
Чем детки и сноха...

Так это было напечатано и в «Современнике», и в отдельном издании 1856 года.

Точный текст перевода (с королем) был напечатан лишь в семидесятые годы известным издателем Вольфом. Этой публикацией, видимо, и воспользовался Мусоргский.

Было бы, однако, неверным и недостаточным видеть в «Блохе» только случайный отклик на текущие события, «агитку на час». «Блоха» Мусоргского — по-своему, конечно, — уникальный пример прямого, серьезного и благотворного вмешательства политики в искусство. Но сатира на самодержавие — не единственная ее цель и не единственная тема. В этом сочинении Мусоргский вовсе не уклонялся от магистрального пути своего творчества. «Блоха» стала и зачином нового, и в некотором отношении оказалась итогом пройденного. Многое, что интересовало Мусоргского в его прежних сочинениях, что мучило его как гражданина и художника, вопросы, поставленные им в «Борисе Годунове» и «Хованщине», получили в «Блохе» как бы новое освещение, рассмотрены под другим ракурсом.

Струговщиков переводил «Фауста» на русский язык. Мусоргский «перевел» песню Мефистофеля из «Фауста» па русские нравы, на российскую современность. Русское для композитора было синонимом народного, а народное — значило крестьянское. Народная психология, народная душа, разум народа и его предрассудки, беда народа и стихия крестьянского, мужичьего бунтарства интересовали и увлекали Мусоргского. Следует подчеркнуть особо, что сатира Мусоргского не метила в определенных лиц. Для композитора важен был обобщенный образ монархии. То, что происходит в «Блохе», — относится к российскому самодержавию и к самодержавию вообще, при котором верхи империи безответственны, а низы безответны.

В этом смысле обращение к Гёте оказалось необычайно удобным, ибо позволяло играть в прятки с царской цензурой, распространяя сатиру на любые прошедшие времена («Жил-был король когда-то» — где, когда?), пряча российский «частный случай» в глубокое и широкое обобщение. (Русские демократические литераторы часто прибегали к разного рода иносказаниям и «псевдонимам»: писали об Австрии, Италии, Франции, а подразумевали Россию.)

Нельзя упускать из виду и другое: среди произведений Мусоргского последнего периода «Блоха» занимает особое место. По тематике и стилю она, на наш взгляд, ближе всего к его сочинениям шестидесятых годов, а отчасти и к «Песням и пляскам смерти». «Блоха» — продолжение линии критического реализма.

Мусоргского зачастую тянуло на жанр, кое-кто готов был считать его вообще жанровым художником. (Он очень ценил, скажем, искусство знаменитого рассказчика И. Горбунова³, расхваливал некоторые вещи В. Пасхалова.) Но в своем творчестве композитор преодолевал жанровость. Мусоргский шел от классики, от Глинки. И «Блоха» продолжает именно глинкинскую, да и собственную традицию Мусоргского, являя собой произведение и огромного идейного обобщения, и огромного мастерства. Можно сказать, что «Блоха» Мусоргского есть крамола в классической оправе.

*

Итак, немецкая «Блоха» Гёте стала русской «Блохой» Мусоргского. Композитор прежде всего вынул песню Мефистофеля из гётевского контекста, откинув все, что связывало ее с местными, «лейпцигскими» условиями. Мефистофель у Гёте поет свою песенку немецким буршам, а у Мусоргского Мефистофель лишен студенческой аудитории. Он поет свою песню сидящим в зале слушателям концерта. У Гёте мефистофельская песенка вызывает одобрение подвыпившей молодежи: она ему подпевает и громко хохочет. У Мусоргского Мефистофель сам, один, смеется над Блохой и Королем. У Гёте появление и исчезновение Мефистофеля окружено таинственностью, сам он инфернален, фантастичен («чудо» с вином!). С Мефистофеля Мусоргским снят «плащ» потусторонности.

Давно было отмечено: в творчестве Мусоргского очень часто театр и музыка — неразлучны, нерасторжимы. Это — неудивительно. Театр — по

_________

³ Отметим попутно, что журнал «Искра», отдавая должное таланту Горбунова, критиковал его именно за жанровую «мелкость», за отсутствие больших идей, за обывательское зубоскальство.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

М. Сокольский

«Отдушина океана»

*

Содержание