Выпуск № 10 (383) | 1970 - страница 47

более одной страны, одного народа) в определенной степени взаимосвязаны и в известном смысле даже вырастают из одних и тех же корней, что они не только борются между собой, но и взаимовлияют, что в конце концов их внутренняя противоречивость предполагает и определенное единство. Однако все эти обстоятельства нисколько не снимают вопроса о том, что музыкальная педагогика должна вооружать молодое поколение знанием их различия, помогать ему выбрать такую позицию, которая удобна для выбора «лучшего» и надежно защищает от «худшего».

И все-таки «лучшее» и «худшее», «низкое» и «высокое» — все эти понятия лишены всякого смысла, если их рассматривать вне определенной системы отсчета. А последняя возникает лишь тогда, когда мы осознаем роль музыки в обществе, в нашей жизни. Чем она дорога, для чего необходима человеку? Что составляет ее неповторимое богатство, способствует ли она человеку в его борьбе за самоутверждение в действительности?

Конечно, можно обойтись и без всех этих вопросов и с не меньшим успехом наслаждаться музыкой, преспокойно отдаваясь во власть вызываемых ею смутных и неповторимых по тонкости ощущений. Однако будет ли наша педагогическая деятельность успешной, если не задумываться над целями музыки, над самим феноменом музыки? Можно ли верить в ее серьезность, не уверовав в ее высокую социально-этическую предназначенность? Да, мы способны готовить высокообразованных профессионалов, умеющих воспроизводить и держать в памяти сложнейшие партитуры, виртуозно владеющих инструментом, посвящающих себя музыке. Но воспитываем ли мы в людях понимание музыки как жизненнонеобходимого фактора, чью функцию никакой иной род человеческой деятельности не способен заменить? Ставит ли музыкальное образование вообще перед собою цель научить слышать в музыке ее наиболее скрытый и труднодоступный, но вместе с тем и наиболее важный аспект содержания — ее философский смысл, слышать в ней прежде всего голос Человека, голос его веры, мечты и надежды?

Бетховен считал, что его музыка способна принести людям облегчение. Венцом его творческих исканий, квинтэссенцией его музыкальной идеологии был призыв к единению и братству миллионов. Призыв, на который падал свет угасающего зарева Французской революции и волны которого неслись навстречу Великому Октябрю. Вагнер свою мечту об освобождении человечества от капитализма выразил в образе Зигфрида — лучезарного юноши, не знающего чувства зависти и эгоизма, рожденного для бескорыстия и героических подвигов.

Протест против насилия, против чудовищных преступлений, творимых над человечеством и человечностью, прозвучал в ряде сочинений Д. Шостаковича, беспощадно разоблачающего социальное зло XX века. Вся его музыка пронизана пафосом борьбы за человека, за его естественное право жить, мыслить, трудиться, творить. Даже самые, казалось бы, мирные страницы сочинений композитора высвечены главной идеей его творчества, преломляющейся в бесконечном разнообразии музыкальных тем и образов.

Ряд названных примеров, естественно, можно увеличивать и увеличивать. И в каждом отдельном случае возникает необходимость определить жизненную задачу музыки, то, что обусловливает ее художественное значение. Если же при музыкальном переживании недосягаемой остается ее глубинная сущность, то эстетическое наслаждение все-таки остается неполноценным.

Не следует закрывать глаза на то, что музыку очень часто рассматривают (ощущают, представляют, воспринимают) лишь как средство гедонистического наслаждения — и не только в области развлекательных жанров, но и серьезных. Ведь она способна волновать, отключать сознание от повседневных забот, поглощать мысли и чувства и, что самое главное, наполнять смыслом определенный отрезок времени, как если бы пустое пространство сменил радующий глаз пейзаж.

В приниженно-житейском понимании музыка — необходимая составная часть комфорта, показатель благовоспитанности, средство забавы и игры. Чем меньше доставляет она беспокойства, чем меньше «терзает сознание» неизвестностью и проблемами (в устах потребителя слово «проблемы» произносится с укоризненной интонацией, приравниваясь к органическому дефекту), чем беспрепятственнее

она воспринимается, уютнее ее характер, тем больше ей цены.

Но к игре музыку порою приравнивают люди, от которых, казалось, можно было бы требовать иного к ней отношения, порою подлинные профессионалы, знатоки музыки. В их восприятии музыка, как шахматная игра, насыщена внутренним смыслом, автономным по отношению к внешнему миру; она сама себе средство, задача и цель, предпосылка и результат. Правда, она способна вызвать и ассоциации с жизненными процессами. Но существенны ли они? Помогают ли слушателю постичь всю глубину музыкального содержания? На этот вопрос профессионалы-ремесленники отвечают отрицательно, ибо судят о музыке с чисто технологической, формальной стороны. Такой музыкант отлично может почувствовать всю тонкость соотношения различных элементов формы, но сквозь нее больше ничего не расслышать.

Всё ли делаем мы для того, чтобы предостеречь молодежь от узкоремесленнического или односторонне гедонистического отношения к музыке? Воспитываем ли в молодом поколении умение слышать музыку в познавательно-созидательном значении и затем включать впечатления от услышанного не только в свой музыкальный, но и в свой жизненный опыт? Помогаем ли мы нашим воспитанникам вырабатывать надежные критерии оценки различных функций искусства?

Очевидно, это зависит от того, обладаем ли мы, в свою очередь, такими критериями, руководствуемся ли ими в нашей практической деятельности, освещают ли они нам наш собственный путь к музыке, влияют ли они на наш эстетический выбор.

Уповать здесь на помощь теоретического музыкознания — рискованная задача. Слов нет — теория музыки располагает многими полезными сведениями, в том числе и такими, которые оказывают помощь исполнителям и композиторам. Однако вопрос о художественной ценности музыкальных творений во всем их объеме относится скорей к компетенции музыкальной эстетики. Приходится констатировать, что заметное отставание последней лишает теоретиков надежного фундамента, своего рода опоры, столь им необходимой.

В этой связи хочется напомнить о кардинальной идее учения Б. Асафьева — об определении им музыки как интонационного искусства. Думается, что не всегда нами принимается во внимание один, и на наш взгляд наиболее важный, аспект данной идеи, а именно ценностный. Ведь Асафьев феномен музыки ставит в зависимость от интонационности то есть от претворения элементов человеческой речи, шире — человеческого начала вообще. А в состоянии ли музыка обойтись без такового? — быть может, спросите вы. Что ж, опыт искусства последних десятилетий ответил на этот вопрос, к сожалению, утвердительно. С одной, правда весьма существенной, оговоркой: строго говоря, искусство в таком случае перестает быть собственно искусством. Не вдаваясь во все тонкости этой проблемы, можно сказать, что основная претензия публики к музыкальному авангардизму вызвана именно углубляющимся процессом его дегуманизации, выхолащиванием из него чисто человеческого содержания. Процесс этот, как известно, начался давно. Еще в свое время экспрессионистические крайности, гипертрофия психологического вызвала противодействующую тенденцию, другую крайность — стремление к эмоциональности как сильнодействующему средству восстановления нарушенного равновесия. Причины этого явления менялись, а тенденция ширилась и углублялась (история музыки богата подобными парадоксами, когда эстафету традиции принимают художественные течения, порою враждебные друг другу). Так или иначе, а человек был подвергнут остракизму, и в авангардистской музыке мир его переживаний уступил место изобретательству, схеме и расчету, звуковой комбинаторике.

Конечно, можно всласть слушать и авангардистские произведения, и им порою нельзя отказывать в инженерно-акустическом искусстве. Но попытайтесь в этих голых конструкциях услышать что-либо, если там человека просто-напросто нет. Если они что-либо выражают, то не в узко-индивидуальном, а в широко-историческом плане: упрек противоестественному социальному строю и его болезненной эстетической концепции, процессу буржуазного отчуждения, дошедшего до своего логического конца.

Асафьев говорил об интонационном словаре человека, социальной среды, народа. Но в бесчисленных превращениях

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание