Выпуск № 1 (374) | 1970 - страница 33

творения. Теплый тембр струнных, играющих вступление к третьему акту, словно продолжает жить в его голосе. В раздумьях о безумии мира и благородном самопожертвовании нет никакой риторики, ибо вся речь актера освещена внутренним содержанием музыки…

Закс улавливает живительную свежесть песни Вальтера, но Закс же и предупреждает молодого рыцаря об опасности художественного произвола, ибо настоящее искусство не терпит случайного и преходящего, пренебрежения к естественному чувству формы. Мудрость здесь вступает в союз с новаторством; без этого союза немыслимо творчество. Адам своим содержательным исполнением ярко доносит эту идею до слушателя.

Если образ Закса светится пафосом созидания, то его антипод Бекмессер — пафосом разрушения. То, что утверждает первый, отрицает второй. Трудно себе представить более антагонистических и одновременно равных по силе выражения партнеров в спектакле, ибо Гюнтер Лейб играет Бекмессера с огромным артистическим вдохновением, создавая воистину незабываемый символ.

Сыграть эту роль так, чтобы в ней до конца звенела публицистическая нота, — задача предельно трудная. Трудно также, не поддаваясь соблазну прямолинейного решения образа, уберечь его музыкально-сценическое воплощение от шаржа и карикатуры, ибо Вагнер, имея в виду своих реальных противников, не поскупился на язвительную иронию и желчь сатиры.

Да, волею сюжета Бекмессер оказывается в смешном положении. Это гнусный завистник, ради достижения собственных целей не гнушающийся грязными делами, и зритель с удовлетворением наблюдает, как подвергают его телесному и моральному наказанию. Но принципы, которые исповедует Бекмессер, — опасная общественная сила, и волею судьбы они могут оказаться в руках более утонченного и ловкого противника обновления в искусстве. Всей идейной направленностью образа Бекмессера Вагнер предупреждает, что охранительный щит освященных традициями правил в руках ретрограда может превратиться в разящий меч, занесенный над всем новым, если оно противоречит тому, что ему выгодно защищать.

И то, что Бекмессер способен страстно отстаивать свои убеждения, занимать воинствующе непримиримую позицию, при случае апеллируя к разуму, совести и чувству долга; то, что он еще и способен рассуждать о законах прекрасного, заставляет чуткого слушателя отнестись к нему с большой настороженностью. Глубина решения образа Бекмессера в спектакле берлинцев обусловлена тем, что Лейб разоблачает прежде всего его позицию.

С поразительной беспощадностью вскрывает Вагнер самую глубинную причину ничтожества Бекмессера — его бездарность. Трагикомический парадокс заключается в том, что бездарность стремится утвердиться именно в искусстве, где основным условием жизнедеятельности является творческая одаренность. В этом — суть образа Бекмессера, и она подчеркнута Вагнером своеобразным методом деиндивидуализации его материала. В главных чертах этот материал — кривое зеркало тематизма других героев (прием, восходящий к «Фантастической» Берлиоза и «Фауст-симфонии» Листа и символизирующий отрицание ценности). Лейбу удалось собрать воедино весь спектр гротескно-сатирического. Воистину неисчерпаемы его вокальные ресурсы. В строгом соответствии с тембральной краской оркестровых лейтмотивов (порою в сварливом «произнесении» фаготов, крикливо-квакающем звучании кларнетов) голос его обнаруживает удивительную гибкость: он звучит то сухо и скрипуче, то вкрадчиво и скользко, то агрессивно-лающе. Наиболее часто используемый Лейбом прием пения staccato обнаруживает бесконечные градации комедийно-сатирического. Да и весь сценический облик актера под стать фигуре отвратительного педанта-карьериста: жесты прерывисто судорожны, быстрый шаг, семенящая походка; он часто поворачивается внезапно, словно стремясь врасплох застигнуть тех, кто находится у него за спиной; порою же движения его принимают вкрадчивый характер, усиливая ощущение неискренности всего того, о чем он говорит.

Гротеск в образе Бекмессера дает о себе знать в первом же акте, когда он, стремясь опорочить мудрого Закса, нападает на него и обвиняет в притворстве и важничании. Блестяще проводит Лейб «Ночную серенаду». Все здесь комично: и несуразно спотыкающаяся мелодия лютни с бессодержательными переборами арпеджий, и нудное завывание влюбленного, и бесконечные споры с Заксом, в которых самоуверенные наскоки сменяются униженными просьбами. Не менее впечатляюща и сцена решительного объяснения с Заксом в первой картине третьего действия. Поначалу Бекмессер возбужденно разоблачает козни башмачника. В его захлебывающейся скороговорке прорываются истерические ноты; теряя власть над собой, он мечет громы и молнии. И до чего же он мелок, если ради подачки (Закс дарует ему текст песни) в мгновение ока способен забыть о всех обидах, сменить гнев на милость и заворковать заискивающим голосом!..

Не во всем убедили герои лирической драмы, исполнители ролей Евы Погнер (Рут Теплингер)

и Вальтера Штольцинга (Мартин Рицман). Хотя в их игре и пении немало привлекательного (это особенно относится к Теплингер, чья интонация трепетна и искренна), они не поднимаются до вагнеровских масштабов «огнедышащей нежности», которая дает основание видеть в героях «Тристана» и «Лоэнгрина» или «Майстерзингеров» титанов чувства. Очевидно, помимо всего прочего, убедительность трактовки этих образов зависит от исключительных вокальных данных, того глубокого дыхания и силы тона, которые выдержали бы состязание с симфоническим оркестром.

Большие испытания выпадают на долю исполнителя труднейшей партии Вальтера. Ведь первую же песню артист должен спеть с такой увлеченностью, чтобы слушатель поверил, что она смогла взбудоражить всю песенную корпорацию, чтобы затем ее бесчисленные появления в партитуре воспринимались бы именно в связи с данным образом. И тем труднее вторая его песня (третий акт), в которой он постепенно переходит от относительно уравновешенной строфической формы к вдохновенной импровизации. Именно здесь хотелось больше экспрессии, больше огня и совершенно индивидуальной тембровой краски.

Комедийное начало оперы ярко засверкало в образах Давида (Геральд Нойкирк), Магдалены (Аннелиз Бурмейстер), подмастерьев и учеников. Сцены с участием последних — яркие бурлески, полные юношеской свежести, задора и остроумия. Эти восхитительные скерцо прекрасно вписывались в общую композицию, создавая благодатные психологические разрядки напряжения. И в этой связи хочется упомянуть о прекрасном исполнении фуги из второго акта; блестящая ансамблевость, живость и темперамент артистов буквально очаровали слушателей.

Нойкирк — обладатель прекрасного голоса и ярких актерских данных. Его Давид трогает своей наивностью и мальчишеской непосредственностью. Превосходно проводит Нойкирк сцену из первого акта, где он посвящает Вальтера в тайны искусства майстерзингеров. В рассказе Давида все время сохраняется «политональность» юношеского озорства и благоговения перед священнодействием мастеров. Он преклоняется перед чудом взаимосвязи ремесла и поэзии и не упускает случая ошарашить неискушенного рыцаря трудностями творческой профессии. Речь его льется свободно и живо, гибко отражая переходы от шутливой дидактики к эмоциональным взрывам.

Майстерзингеров с полным правом можно отнести к ряду тех художественных образов, которых в современном музыковедческом обиходе называют коллективным героем (конечно, за исключением Закса и Бекмессера). Портреты некоторых из них (например, Погнера) более разработаны и рельефны, другие словно высвечиваются вспышками магния, сливаясь в один обобщенный образ великой песенной корпорации. Именно она получает блистательную музыкальную характеристику с первых же звуков увертюры. И именно эта музыка перекидывает мост к образу народа.

Идейная глубина вагнеровского замысла заключается в том, что в «Майстерзингерах» сам народ выступает в роли полноправного хозяина искусства, его защитника и судьи. Не случайно простые слушатели подвергают осмеянию Бекмессера, произнеся свой суровый приговор: «Песня его лишена смысла!» Народность этой оперы проявляется не в обилии хоровых эпизодов, а в провозглашении идеи народности искусства. В образе Ганса Закса композитор утверждает глубокую мысль о том, что скромный труд простого человека вовсе не исключает способности напряженного творческого поиска нового. Устами своего героя Вагнер подчеркивает, что искусство идет из самых недр жизни, ибо это естественная потребность — мечтою озарять деяния. Именно таков смысл хорового апофеоза оперы.

Сцена народного торжества — подлинная кульминация спектакля не только с точки зрения ее места в композиции и могучего звучания. Музыка здесь словно выходит на широкое жизненное пространство, решительно преодолевая узость сцены. Заглавная идея оперы символизирует победу народа над косностью, она звучит гимном бессмертному искусству, вечному горизонту жизни, озаренному прекрасным.

И быть может, мы обязаны не только случаю, что гастрольные выступления Staatsoper обрамляли два исполнения «Майстерзингеров». Быть может, этим фактом наши немецкие друзья стремились подчеркнуть девиз, написанный на флаге театра: стремление идти от народа и к народу, служить его демократическим идеалам...

Итак, всего четыре гастрольных спектакля. Ничтожно малая доля того, что могла бы показать Берлинская опера. Но и в этом микрорепертуаре мы остро почувствовали биение активного творческого пульса замечательного коллектива — полномочного представителя культуры миролюбивого народа.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание