Выпуск № 11 (372) | 1969 - страница 52

жем, в прежнем — библия, а стихотворное переложение придало бы ему новую, собственно эстетическую прелесть. <...>

Теперь мне хотелось бы заняться самокритикой.

Бунге. Прошу прощения! В Германии привыкли учить наизусть не прозу, а стихи. Не могла ли у Брехта зародиться мысль, что «Коммунистический манифест», может быть, станут заучивать в стихотворной форме? Я предполагаю, что в конце концов он сладил бы с гекзаметром (к которому и сам поначалу относился критически); декламируемые стихи производят совсем другое впечатление, чем читаемые про себя. Кроме того, я считаю — в отличие от Вас, — что течение гекзаметра вполне соответствует содержанию «Коммунистического манифеста». Все же созданное Брехтом обладает огромной силой.

Эйслер. Верно. Кроме того, скажем сразу: мы вовсе не такие традиционалисты, чтобы сказать, будто гекзаметр слаб, а Брехт силен, а посему — к чертям гекзаметры! Мы ведь не требуем, чтобы он слагал стихи наподобие маленького латинского поэта XVII века (что тому давало возможность с отличием окончить монастырскую школу). Этого я и не думал. Я лишь говорил самому себе: невзирая на Гёте и на превосходный перевод Гомера Фоссом², гекзаметр так и остался достоянием так называемых образованных кругов, да и то примерно до середины XIX столетия. <...> Я-то знаю, черт побери: ни Гомера (читают ли его про себя или вслух), ни эпические поэмы Гёте, ни идиллии Фосса... ни даже великолепного Данте (правда, в весьма посредственном переводе) невозможно вдолбить в немецкие головы, даже в головы интеллигентов. Как же наши рабочие (к которым мы преимущественно обращаемся), а также интеллигенция вдруг постигнут в стихах нечто такое, чего многие из них и в прозе не понимают? Если даже читать им это вслух! Ибо чтение «Коммунистического манифеста» возможно лишь в кружках, с анализом отдельных положений. При чтении Маркса бывает, однако, прилежания недостаточно. <...> Гекзаметр же не разъяснит проблему, а лишь опоэтизирует ее. <...>

Но теперь пришел черед тяжким обвинениям собственной совести. В то время я высказывал чисто практическую точку зрения. Я думал лишь об одном: с каким багажом вернемся мы в нашу разрушенную Германию, чем сможем помочь ее восстановлению? И полагал, что многого гекзаметрами не добиться. Теперь же, в 1961 году, я сожалею, что скорее удерживал, чем стимулировал воплощение замысла такого великого мастера, как Брехт. Замечу, правда: когда Брехт хотел что-нибудь сделать, то никто не мог удержать его, никто! Поэтому не я удержал его. Но если изо дня в день в эмиграционной изоляции слышишь от своих лучших друзей: «К чему это?», да к тому же и гекзаметр не ладится, то через несколько недель можно просто потерять охоту к работе. Так поступали я и Фейхтвангер. И оба были абсолютно неправы. Ибо, имей мы сегодня эпос «Коммунистический манифест» Маркса — Брехта, он вошел бы в историю человечества как редчайшее произведение искусства. Это было бы колоссально. Мы совершенно позабыли, что распространять марксизм следует многими методами, во многих областях и с помощью самых разных средств. Этого я не должен был упускать из виду. И если ныне наши молодые студенты из рабочих (а то, что таковые будут, я также не имел права упускать из виду) пожирают поэзию Брехта, как горячие булочки, то и поэтический «Манифест» они поняли бы великолепно. Итак, вот оно, огромное предостережение: хотя и необходимо учитывать актуальные повседневные вопросы, но не обязательно сидеть в них, как лягушка в болоте; нужно дать себе труд побольше думать о будущем. Я этого не сделал — это ошибка моя, а не Брехта.

Бунге. Но у Брехта были не только друзья-противники. Во время одной поездки в Нью-Йорк он взял с собой рукопись и читал ее Вальхеру, Шрайнеру и Дункеру³...

Эйслер. Что Вы говорите?!

Бунге. На них это произвело большое впечатление, и они советовали ему продолжать работу. Кроме того, Брехт постоянно поддерживал связь с Коршем⁴. Корш обрабатывал рукопись с философской позиции и давал много советов. Значит, были также и сторонники эксперимента.

Эйслер. Этим Вы облегчаете мою совесть... Я, значит, был всего лишь «отсоветчиком». У него были советчики и «отсоветчики». Поскольку Брехт, как всегда, решал вопрос сам, он, видимо, прекратил работу из-за появившихся трудностей. И все же свою вину я оспаривать не стану. Если бы у Брехта был советчик и в Голливуде, а не только в Бостоне, где тогда жил Корш, то, возможно, он все же завершил бы работу. Короче говоря, это в любом случае весьма назидательная история. <...> Будь он жив, я бы сказал ему:

— Пожалуйста, немедленно доведи до конца работу, чтобы наша молодежь познакомилась с «Коммунистическим манифестом» по крайней мере в твоем изложении.

Бунге. Брехт собирался продолжить работу в Берлине. Должно быть, из-за многочисленных занятий у него не дошли до нее руки.

Эйслер. Да, для этого надо оказаться в отпуске, в больнице или в эмиграции, но только не в гуще практической работы. <...>

Бунге. Мне хотелось бы спросить Вас теперь о другом. Был ли Брехт подлинным марксистом?

Эйслер. Вопрос схоластический. Должен сказать, ответить на него очень трудно. Это удивит любого, поскольку в обычном значении слова Брехт безусловно был марксистом. Xoтя я скорее назвал бы его ленинцем. Ленина он прочитал больше, чем думают. Никто из биографов не показал огромного влияния на Брехта Ленина — бесспорно, лучшего ученика Маркса, имевшего то огромное преимущество (для Брехта), что он перечитывал Маркса сквозь «очки Гегеля», чего не делали ни реформисты (вроде Бернштейна и Каутского), ни великий Франц Меринг, которым мы, разумеется, глубоко восхищаемся. В результате марксизм у Ленина снова обрел нечто трепещущее, диалектическое, подвижное, многогранное, что невероятно волновало Брехта (это знакомо мне по дням моей юности). Его любимым ленинским произведением была статья «О восхождении на высокие горы»⁵, которую мой друг считал одним из шедевров мировой литературы. Но дело не только в этом. Брехт очень хорошо умел читать Ленина, и что ему особенно нравилось у Ильича, так это принципиальность, но не без лукавства. Та самая ленинская хитринка, с какой он умел «незаметно» обеспечить победу разума там, откуда его обычно изгоняют, или вызволить его из засасывающей трясины. Это могло делаться грубовато, но с хитрецой, с принципиальностью, с гибкой тактикой, что и приводило Брехта в совершенный восторг.

Здесь мне вспоминается небольшой эпизод, происшедший в Гамбурге. Я и мои друзья⁶... дискутировали с западногерманскими так называемыми учеными, и трое моих друзей с изумительной убежденностью настаивали на том, что Брехт — марксист. В результате имя Брехта вскоре вообще перестало упоминаться, а мои друзья с тем же блеском и с той же убежденностью стали говорить о марксизме, что также весьма интересовало студентов. Наконец я запротестовал.

— В отличие от моих друзей, — сказал я, — когда я читаю Брехта, я вовсе не думаю о том, что читаю его потому, что он марксист. Когда мне нужен марксизм, я начинаю читать Маркса.

И далее я сказал нечто совсем нескладное, а именно:

— Не удивляйтесь такой оригинальной точке зрения: я читаю Брехта, потому что он прекрасен. <...>

Я уже говорил: раз Брехт — ленинец, значит, и марксист. Не станем об этом спорить. Главное то, что он сознательно применил метод Маркса и Энгельса в той области, где его еще никогда не применяли, — в театре и в поэзии. Метод не просто диалектики, а диалектики материалистической. Сначала он пользовался ею как любой великий реалист, например Флобер, Дидро, Вольтер, вплоть до Чехова и Толстого, — инстинктивно. Диалектика — это инструмент великих поэтов. Подумайте, кстати, и о Бодлере; у Рембо вы также найдете черты великой диалектики, и даже у Аполлинера — такого в общем путаного поэта. Итак, диалектика была уже и в ранних произведениях Брехта. Сознательное же возведение материалистической диалектики в метод, в том числе и в теории искусства... — вот в чем огромная заслуга именно Брехта.

Грубо говоря, сегодня в капиталистических странах (да и у нас, к сожалению), говоря о Марксе, имеют в виду не столько Маркса — философа-критика... сколько Маркса — великого экономиста. Если не считать небольшого поучения матери о политэкономии (в четвертой сцене «Матери»), то из этой области Брехт мог воспользоваться немногим. Разумеется, общественные отношения в его притчах показаны по-марксистски, но они возникают между бедными и богатыми, между угнетенными и угнетателями, они представляют собой в некотором роде пособие по теоретической азбуке марксизма. Естественно, теория прибавочной стоимости значительно сложнее пьес Брехта. Но она не так доходит до сознания масс (если ее не популяризировать тщательнейшим образом), как «Добрый человек из Сезуана», где понятие добра подвергается истинно немецкому, педантичному исследованию, в котором есть что-то захватывающее. Итак, не станем упрощать феномен «Брехт». <...> Я бы предложил такую формулировку: Брехт научился у Маркса и Ленина методу диалектического материализма и по-своему использовал его в поэзии, драмах и прозаических сочинениях. Тогда в формулировке будет все: и диалектический материализм, и Маркс, и прежде всего Ленин, которого ни в коем случае нельзя опускать. Марксистами называют себя многие; и как часто — незаслуженно!

...Когда мы говорим о Брехте, то оказываемся на боевой позиции, особенно в капиталистических странах. Ведь мы боремся за него. Они вынуждены глотать Брехта, мы же разрешаем это лишь в том случае, если они проглотят его со всеми «колючками».<...> Я с ужасом вижу, что мои молодые друзья также уделяют слишком мало внимания такому феномену, как исправление Лениным многочисленных фальсификаций марксизма, приходящееся именно на решающие годы развития Брехта. Итак, его следует характеризовать как ученика этих великих мастеров, применившего их метод в новой области. <...>

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание