Идеи Октября освещают планету

к нему, ибо совокупность этих произведений, изменяя и певца и слушателя, дает им счастье». И далее: «Общая направленность этой музыки революционная в высшей степени. Эта музыка вызывает в слушателях и исполнителе мощные импульсы и прозрение эпохи, в которой источник всех наслаждений и всей нравственности — продуктивность. Эта музыка рождает новую нежность и силу, выдержку и гибкость, нетерпение и осторожность, требовательность и готовность к самопожертвованию... Чувство ответственности перед обществом для него (Эйслера — В. К.) в высшей степени радостное чувство»¹.

От внимательного читателя (особенно, знакомого с творчеством обоих художников) не укроется слияние «брехтовского» с «эйслеровским», пронизывающее все содержание «Беседы». Когда Эйслер говорит об «окольных путях» в процессе мышления Брехта, на которых «выявлялись преудивительные вещи, часто совсем простые», то он не только очень тонко подмечает весьма важную черту Брехта-мыслителя, но и невольно характеризует самого себя. Ему в той же степени присуща способность идти окольными путями в мышлении и совершать разнообразные открытия. Они во множестве рассыпаны в «Беседе». Таково открытие «Гёте-филистера» в «Германе и Доротее», предостережение против «варварского» обращения с эстетическими категориями, характеристика Брехта не просто как марксиста, но марксиста-ленинца.

Последнее особенно важно. Действительно, ни сам писатель, ни тем более исследователи его творчества не освещают в должной мере роль Ленина в духовном мире Брехта. А она — и это впервые показывает именно Эйслер — необычайно велика. Примеров тому множество. Так, в 50-х годах Брехт на вопрос своей сотрудницы Кэте Рюлике (ныне известного литературоведа): как наиболее эффективно овладеть методом диалектического материализма — порекомендовал прочитать «Государство и революцию», а затем представить себе, «какую работу на аналогичную тему написал бы недиалектик».

Ленин был для немецкого писателя и великим образцом мастера литературы, на что неоднократно он сам указывал в статьях.

Читатель может усмотреть — на первый взгляд — в размышлениях Эйслера некое «противопоставление» марксизма ленинизму. На самом деле такого противопоставления нет. Просто композитор хорошо знает цену вульгаризации учения Маркса и Энгельса в современной Западной Германии (да кое у кого и в ГДР), причесыванию основоположников марксизма под ученых обергелертерского толка, якобы занимавшихся всего-навсего «чистой» политэкономией. В наши дни, когда Запад породил целую псевдонауку — «марксологию», ее адепты не случайно делают крупную ставку на отрыв от марксизма — ленинизма, стараясь представить последний неким «контрреволюционным отступлением» от истинно революционной науки. Все это Эйслер остро почувствовал еще в годы «Бесед».

Рассказывая о влиянии Ленина на Брехта, композитор не скрывает и собственного восторженного отношения к ленинизму, к облику Ленина. Он особенно подчеркивает его великую революционизирующую роль не только в решении политических проблем современности, но и в новом прочтении извращенного ревизионистами марксизма. Поэтому с такой горечью и сетует на то, что, по его мнению, молодежь в Германии слишком мало изучает наследие Ленина.

_________

^* Брехт Бертольд. Театр. Пьесы, статьи, высказывания, т. 5/1. М., «Искусство», 1965, стр. 492.

Говоря о Брехте-ленинце, Эйслер не устает подчеркивать, что это прежде всего художник большой «поэтической силы и реалистической проницательности». Столь многосторонняя постановка проблемы весьма существенна. Дело в том, что в ФРГ опять-таки приложено немало усилий, чтобы представить Брехта (и Эйслера!) в двух ипостасях: как некоего чудака-политика, которого не стоит принимать всерьез, и великого поэта, по сути дела аполитичного (едва ли не антикоммунистического) склада. Такая точка зрения вполне устраивает Запад. Но Эйслера она не устраивает. Он настаивает на диалектическом решении вопроса, на показе Брехта (и художника вообще) как марксиста-ленинца в самой плоти его произведений, где бьется живая душа марксизма.

Необычайно важны суждения Эйслера о «плебейском начале» в творчестве Брехта. Он справедливо называет его «главным достоинством» писателя и говорит: «Плебейское в марксизме, великолепная транспонировка этого метода в искусство создают новый, плебейский реализм, какого еще не бывало в немецкой литературе». Другими словами, Эйслер говорит о глубокой народности брехтовского творчества, которая была присуща и многим произведениям композитора — автора подлинно народных революционных песен.

Одна неточность. Рассуждая о развитии диалектического метода от Аристотеля до Маркса и Ленина, композитор полагает, что меняется якобы лишь его форма: «...из диалектики идеалистической она становится материалистической». На самом деле, как хорошо известно, эти изменения носят революционно-качественный характер.

Аналогичную оговорку следует сделать и в отношении мысли Эйслера о том, что любой великий реалист пользовался в своем творчестве методом материалистической диалектики. При этом Эйслер подразумевал показ развития событий с присущими им противоречиями, столкновениями, с какими-то важными моментами, после которых наступало резкое изменение исторического процесса.

И совсем уже частность. Эйслер считает, что Брехт мог бы непосредственно позаимствовать у Маркса — политического экономиста — весьма немногое, и в качестве примера приводит только четвертую сцену из обработки немецким писателем горьковской «Матери». Это неверно. В «Святой Иоанне скотобоен» драматург вскрывает весь экономический механизм капиталистического общества (особенно точно отражена теория экономических кризисов).

Но не будем слишком строги к Эйслеру: не забудем, что мы имеем дело всего лишь с устной, записанной на пленку беседой, к тому же не обработанной автором...

Перевод «Беседы» Эйслера сделан по тексту, опубликованному в особом, посвященном композитору номере журнала «Sinn und Form» (орган Академии искусств ГДР) за 1964 год. Фрагменты из «Беседы» и публикуются ниже.

В. Клюев

ГАНС БУНГЕ: «Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, ЧЕМ ОН НЕ ИНТЕРЕСОВАЛСЯ»

Начиная с весны 1958 года и почти вплоть до своей смерти Ганс Эйслер не раз беседовал со мной. Началось с того, что я стал расспрашивать его о совместной работе с Брехтом. Позднее мы беседовали также о других проблемах, касавшихся искусства и политики. Я считал полезным почерпнуть кое-что из накопленных Эйслером знаний и мнений.

Беседы были непринужденными и несистематичными, без предварительного плана, мы не собирались ничего доказывать, а, скорее, кое-что выяснить. Конечно, мы не были равными партнерами, и не только потому, что я ничего не смыслю в музыке. В беседах всегда задавал тон Эйслер — энергичный и полный юмора, приветливый, но решительный, а порою и вспыльчивый, когда, бывало, разволнуется. Я преимущественно слушал, причем не всегда по своей воле, поскольку мой партнер часто прерывал меня уже на половине задававшегося вопроса. Но у меня не было никаких претензий или, пожалуй, одна-единственная: как можно больше узнать от него.

Трудно было отыскать вопрос, который бы Эйслер уже давно и основательно не продумал, и не было такого, которого он не готов был бы продумать. Редко удавалось назвать и книгу, еще не прочитанную им... В последние месяцы жизни он просил доставать для него прежде всего научную литературу, главным образом труды по ки-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Идеи Октября освещают планету

ГАНС БУНГЕ: «Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, ЧЕМ ОН НЕ ИНТЕРЕСОВАЛСЯ»

Содержание