Выпуск № 2 (363) | 1969 - страница 56

следовала она от матери, природной «певуньиигруньи», и от отца — бывшего николаевского солдата. Жадный интерес к хоровому пению привел Дёжку в Троицкий монастырь, где она пробыла послушницей больше двух лет. Жизнь в монастыре укрепила в девушке религиозное чувство и, в то же время, раскрыла перед ней двуличие «праведных» монашенок. Она убедилась в том, что «за высокой стеной, среди тихой молитвы копошится темный грех, укутанный, спрятанный» 7 . Тогда «душа забунтовала», и Дежка убежала из монастыря. Сперва — пятнадцатилетним подростком — попала в бродячую цирковую труппу, затем служила горничной в купеческом доме и, наконец, переехав в Киев, стала хористкой в русском хоре Л. Липкина, выступавшем в саду «Аркадия». Голосистой девушке начали поручать соло, которые она заучивала на слух, не зная нот (например, сольную партию хорамарша из оперы Мейербера «Пророк»). Музыкальной воспитательницей будущей артистки стала жена Липкина, Александра Владимировна, типичная русская красавица, талантливо исполнявшая народные песни. Дежка «с горячим восторгом» слушала ее пение, стараясь запомнить все детали музыкальной интерпретации. В хоре она не пропускала ни одной репетиции и «над голосом работала усердно» («Уже мне пророчили, что из меня выйдет хорошая капеллистка» 8 ). Своего рода «консерваторией» для нее явились также посещения оперных спектаклей и концертов известных коллективов, в частности хора Д. Агренева-Славянского (после его выступления «ходила как завороженная и стала гордиться, что русская»).

Некоторое время, после развала капеллы Липкина, Надежда служила в балетной труппе Штейна, где, пройдя годовой курс учебы, танцевала несложные сольные партии в дивертисментах. Здесь получила она свою звучную артистическую фамилию, выйдя замуж за бывшего танцора Варшавского казенного театра поляка Эдмунда Плевицкого. Наконец, в последующие пять лет молодая артистка пела в популярном «хоре лапотников» Минкевича, где постепенно заняла ведущее положение. Здесь она общалась с талантливыми актерами, среди которых был М. Ростовцев, впоследствии ведущий исполнитель комических партий в Ленинградском Малом оперном театре. Руководитель капеллы, бывший оперный певец, верно почувствовав сильные стороны дарования Плевицкой, настаивал на том, чтобы она высту

106

7 Там же, стр. 72. 8 Там же, стр. 87.

пала только с русскими народными песнями («Вот, Надя, это твоя дорога!»). С капеллой Минкевича она попала в Петербург, а затем и в Москву, где была приглашена в ресторан «Яр», создавший ей громкую славу исполнительницы русских песен. Осенью 1909 года в дни Нижегородской ярмарки Плевицкая выступила в Нижнем, в ресторане Наумова. Ей обычно приходилось завершать эстрадную программу далеко за полночь. «... Передо мной стояли столы, — вспоминает артистка, — за которыми вокруг бутылок теснились люди. Бутылок множество, и выпито, вероятно, немало, а в зале такая страшная тишина... У зеркальных стен, опустив салфетки, стоят, не шевелясь, лакеи, а если кто шевельнется, все посмотрят, зашикают. Такое необычайное внимание я не себе приписывала, а русской песне» 9 . Уже тогда в репертуаре Плевицкой были и «коронный» ее номер — «Ухарь купец» на стихи И. Никитина, и печальная песня «Тихо тащится лошадка», рисующая деревенские похороны. В один из таких вечеров Плевицкую услышал Собинов, приехавший на гастроли в Нижний. Его поразила артистическая мощь, столь необычная для «кафешантанной» примадонны. «Заставить смолкнуть такую аудиторию может только талант. Вы — талант», — сказал он артистке и тут же пригласил ее выступить вместе с ним и Н. Фигнером на благотворительном концерте в местном театре. Позднее Собинов писал:

«По-моему, все имеет право на существование, что сделано с талантом, — возьмите Плевицкую... Разве это не яркий талант-самородок? Меня чрезвычайно радует ее успех, и я счастлив, что мне удалось уговорить Надежду Васильевну переменить шантан на концертную эстраду» 10 . Годом позже, когда Плевицкая уже с триумфом выступала в Москве и Петербурге, ее тепло принял Шаляпин. «Не забуду просторный светлый покой великого певца, светлую парчевую мебель, ослепительную скатерть на широком столе и рояль, покрытый светлым дорогим покрывалом,— читаем мы в воспоминаниях артистки. — За тем роялем Федор Иванович в первый же вечер разучил со мной песню «Помню я еще молодушкой была...» На прощание Шаляпин сказал: «Помогай тебе бог, родная Надюша. Пой свои песни, что от земли принесла, у меня таких нет, — я слобожанин, не деревенский» п . Всю жизнь Плевицкая хранила драгоценную фотографию с дарственной над

9 Там же, стр. 98 — 99. 10 Автобиография Л. В. Собинова. «Рампа и жизнь», 1911, № 1. 11 См.: «Мой путь с песней», цит. изд., стр. 24 и 25; «Шаляпин и Плевицкая». Журн. «Обозрение театров», 1910, № 1066.

писыо: «Моему родному Жаворонку, Надежде Васильевне Плевицкой — сердечно любящий ее Ф. Шаляпин» 12 .

Триумфальные выступления Плевицкой в Ялте в сентябре 1909 года были своего рода прелюдией к последующим ее сенсационным успехам — сольным концертам в зале петербургского Тенишевского училища (февраль 1910 года), в Большом зале Московской консерватории (конец марта 1910 года).

Уже весной 1910 года Плевицкая выступала в благотворительном концерте вместе с такими знаменитостями, как В. Качалов, балерина М. Кшесинская, виртуоз-балалаечник В. Андреев и его великорусский оркестр. Предприимчивые импрессарио поспешили организовать сотни ее концертов в самых различных областях России. В газетах и театральных журналах появились восторженные статьи о новой эстрадной знаменитости, а также фотографии, шаржи, биографические справки и интервью. В статьях Мамонтова, Беляева, Кугеля, Затаевича и других критиков единодушно отмечались новые для отечественной эстрады черты русской народной традиции, усиленные редким сценическим обаянием. О Плевицкой сравнительно редко писали музыкальные критики, чаще — журналисты, литераторы, захваченные самобытностью ее облика. Вот «Заметка писателя К.» (не Куприна ли?) в журнале «Рампа и жизнь»: «Нам, отвыкшим от изб и полей и годами сидящим в каменном городе, приятно увидать характерные русские глаза, широкую русскую улыбку, приятно услышать простую, «доподлинную» русскую речь, деревенскую песню и широкий безудержный русский крик... Она может, не обладая сверхобыкновенным голосом, создавать безыскусственную иллюзию русской силы, русского простора, русской хватки и — порой — скорби, что в ней лучше всего...» 13 . Сотрудник «Варшавского дневника» Затаевич, в то время молодой офицер и музыкант-любитель, настолько увлекся пением Плевицкой, что именно знакомство с ее песнями натолкнуло его на путь серьезного изучения фольклора (известно, что впоследствии он прославился как крупнейший исследователь казахского народного творчества). В своих статьях Затаевич резко противопоставил исконно деревенский стиль Плевицкой салонной «цыганщине» Вяльцевой: «С нею ни по красоте вокальных средств, ни по общей изысканности ее сценической Erscheinung не может спорить г-жа Плевицкая. Но зато от многих песен г-жи Плевицкой веет то свежестью родных привольных полей, то таинственностью дре

12 См.: «Последние новости», 1937, № 6033. 13 «Рампа и жизнь», 1913, № 35.

мучей дубравы, где скрывались Соловьи-разбойники, то просто юмором удалого народного творчества» 14 . Неоднократно обращался к характеристике Плевицкой К.угель, всякий раз подмечая какие-то новые черточки в ее ярком песенном даровании: «Она стояла на огромной эстраде, близко от меня... в белом платье, облегавшем довольно стройную, но могучую фигуру, с начесанными вокруг всей головы густыми черными волосами, блестящими глазами, большим ртом, широкими скулами и круто вздернутыми, приподнятыми, как бы вывернутыми ноздрями. Что-то полутатарское было во всем ее облике... Она пела... не знаю, может быть, и не пела, а сказывала. Глаза меняли выражение, но с некоторой искусственностью. Зато движения рта и ноздрей были — что раскрытая книга. ...Говор Плевицкой — самый чистый, самый звонкий, самый очаровательный русский говор... У нее странный, оригинальный жест, какого ни у кого не увидите: она заламывает пальцы, сцепивши кисти рук, и пальцы эти живут, говорят, страдают, шутят, смеются...» 15 . Критика внимательно следила за эволюцией певицы, отмечала ее творческий рост, расширение жанрового диапазона. Так, в 1914 году артистка стала появляться на эстраде в цветастом праздничном наряде крестьянки Курской губернии: в ее репертуаре утвердилась целая серия старинных хороводных, свадебных и лирических песен, усвоенных еще с детских лет. Это вызвало одобрение рецензентов. Затаевич, вновь услышав певицу после двухлетнего перерыва, с удовлетворением признал, что «талант ее развился», что исчезло прежнее «колебание между условным стилем универсальной шансонетты и русским характером вокальных воспроизведений» 16 . Позднее, в годы войны, Кугель отметил обострившееся трагическое чувство в пении , артистки, которая «принесла с войны усугубленную скорбь, порой мучительную суровость укора» 17 . Вокруг имени Плевицкой разгорались жестокие споры. Ее третировали и сторонники серьезной музыки, и ученые фольклористы, не прощавшие ей увлечения городскими «шлягерами», и даже братья-эстрадники, всегда готовые позубоскалить над всем, что привлекает всеобщее внимание. Кугель с горькой усмешкой рассказывал о своих неоднократных столкновениях с музыкально просвещенными людьми, утверждавшими, что «превознесение таких певиц, как Плевицкая, есть оскорбление «ее величества музыки»; кри

14 «Варшавский дневник», 1911, 18 января. Erscheinung (нем.) — внешность. 15 А. Кугель. Театральные портреты, указ. изд., стр. 158, 159. 16 «Варшавский дневник», 1912, 13 октября.

17 А. Кугель. Заметки. «Театр и искусство», 1915, № 28.

107

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание