Выпуск № 2 (363) | 1969 - страница 52

ландского стиля, маньеристски-изысканных мадригальных гармоний и отличается поразительно ясною и строгою простотой, делающей ее, при великом художественном совершенстве, доступной не только для восприятия, но и для исполнения певческими ансамблями из тех простых людей — тружеников городских ремесел, тружеников полей и виноградников, наконец, тружеников моря, для которых эта музыка в конечном счете и создавалась. Ныне мы присутствуем при продолжающейся, но значительно более глубокой и социально устремленной церковной апологии знаменитого полифониста. Установления последнего Вселенского собора, акции, предпринятые видными католическими архипастырями — папами Иоанном XXIII и Павлом VI в направлении, идущем навстречу всемирному движению сторонников мира, способствовали возникновению новых общественно-психологических и даже идейно-политических оттенков, какие приобретал теперь этот культ. На самых высоких ступенях церковной иерархии католические духовные лидеры непоколебимо убеждены в якобы неиссякаемой вероутверждающей силе Палёстриновой музыки. Церковь уповает на ее благостную отрешенность, на неотразимую, присущую ее образам способность как бы легко и величаво плыть поверх земных сует, страстей, антагонизмов и снимать на пути своем горькую накипь житейских дел с душ, страждущих и извечно тоскующих по непосредственному общению с трансцендентным. «Приидите ко Мне все страждущие и обремененные и аз успокою вы». В эстетической и этической оценке церковного клира ценность наследия Палестрины безмерно высока: это музыка великого утешения.

Итак, кто такие сегодняшние слушатели и любители искусства Палестрины за рубежом? Их состав достаточно разнообразен. Группа верующих, религиозно мыслящих или настроенных католиков — как священнослужителей, монашества, так и мирян, особенно в Италии и Испании, — все еще достаточно многочисленна и компактна, однако она уже совсем не та, что раньше. К тому же и удельный вес ее упал. Между тем относительно возросло место, занимаемое другими слоями. Это, главным образом, завсегдатаи партера концертных залов. Среди них мы нередко встречаем композиторов-неоклассицистов, профессионалов — регентов хоров, более или менее консервативно и даже антимодернистски настроенных меломанов, попросту стосковавшихся по благозвучию музыки и пластической красоте ее формы; дилетантствующих снобов, кокетливо и важно играющих в любовь к ренессансным деликатесам: им скучно, но

они делают хорошую мину при плохой игре; бесстрастных, суховатых и аэмоциональных историков, пришедших к дверям Палестринова храма, дабы непосредственно созерцать свой «объект в чистом виде» и совершать последующие «ценные аналитические наблюдения» и «широкие синтетические обобщения». К ним нужно добавить некоторое число оперативно-деловитых представителей нотоиздательств, менеджерских контор и звукозаписывающих фирм. Это тоже особая корпорация, немногочисленная, но практически чрезвычайно весомая.

Однако покинем узкие грани партера и двинемся в более широкую, разношерстную и демократическую публику, заполняющую амфитеатр, балконы, галерею, а нередко теснящуюся на паперти, под окнами храмов или слушающую концерт по телевидению у скромного домашнего очага. Здесь перед нами предстанут еще некоторые весьма внушительные группы «палестринофилов» или «палестриноманов». Одна группа — это молодежь, музыкальная и вообще «от искусства», а то и отдельные юноши и девушки, отколовшиеся от «золотой молодежи» западноевропейских столиц, еще не потерявшие свежести эстетического чувства. Они пресыщены эпатирующей ультрамодернистской музыкой новейших законодателей мод и понемножку отживающими свой век додекафонными сложностями. Разочаровавшись в декадентских экстравагантностях на профессиональном Олимпе, они идут «в низины»: кто — в мюзик-холл, кто — в храм божий, а кто — подышать свежим, чистым воздухом музыкальных

времен минувших. «Мне скучно, бес!» Всего

больше они хотят музыки прощения и всепрощения, благочестиво-набожной «музыки бедных», под кроткой сенью которой можно было бы совлечь с юного тела и духа ветхого Адама вечно крикливого старческого излома и хоть раз в жизни выплакаться по-человечески. Они, эти меломапствующие, нигилистски-религиозные «хиппи» современных аудиторий, ждут и получают здесь свою музыкальную «квоту»: это музыка Палестрины.

Однако со времени фашизма, воцарения и сокрушения его «нового порядка в Европе», с возвышением империализма США и появлением угрозы мировой термоядерной катастрофы (все эти события находят свое отражение в музыке) невероятно быстро разрослась на буржуазном Западе, активизировалась и жадно устремилась к Палестрине еще одна группа его слушателей и почитателей: жаждущие мира и ищущие света надежды. Утверждают, что критические эпохи по самой природе своей нуждаются в трагической музыке. Факты как будто бы свидетельствуют в пользу подобного умозаключения: средневековье создало

Dies irae; эпоха Филиппа II Испанского — исполненные мрачного пафоса молитвенные песнопения Томаса Луиса Виктории; драматический и переломный XVII век — трагедийные творения Монтеверди и Пассионы Генриха Шютца — истые детища 30-летней войны; жертвенные национальные эпопеи XIX столетия — драматичнейшие страницы Шопена, Верди, Сметаны, а поражение революции 1848 года привело к «Гибели богов» Вагнера, к «Via crucis» и «Ossa arida» 2 Листа. В качестве симфонических пропилеев у входа в историю музыки нашего времени вздымаются два трагичнейших монументальных творения: Седьмая Брукнера и Вторая Малера. Что же сказать о дальнейшем, о катастрофах двух мировых войн, о фашистском кошмаре и его следствии — бессчетных жертвах людских? Разве посреди антагонизмов и стенаний истерзанных народов капиталистического мира нововенская школа не была печальной необходимостью? Разве Шёнберг и Веберн, «Переживший Варшаву» и «Воццек» — эти произведения современной экспрессионистской музыки, — разве они не зеркала, не резонаторы того мира? Каковы времена, каковы люди, их чувства, мысли и поведение — такова, казалось бы, и их музыка. Но народам и их искусству свойственны исторический оптимизм и любовь к жизни, вопреки ее тяготам и горестям. Люди не могут, размышляя над лишениями, жертвами и катастрофами, какие уже тысячелетия обрушивает на них социальный строй, основанный на эксплуатации и господстве богатых и паразитарных классов, предаваться лишь слезам, «песням и пляскам смерти». Или, как сказал великий немецкий поэт Фридрих Шиллер:

Стареет мир иль юным расцветает, — Но верит человек: жизнь все же лучше станет.

Потому в самые зловещие «эпохи тьмы», в извечно контрастном контрапункте с элегиями и френами, неумолчно оглашают люди свою землю песнями радости, борьбы, любви и надежды. Г носеологически явление это поддается анализу. В «Философских тетрадях» В. И. Ленин указывал, что «подход ума (человека) к отдельной вещи, снятие слепка (понятия) с нее не есть простой, непосредственный, зеркально-мертвый акт, а сложный, раздвоенный, зигзагообразный, включающий в себя возможность отлета фантазии от жизни» 3 . Истинное и глубокое положение это верно и в применении к художественному творчеству. Здесь разум, воля, чувственный опыт художника никак не ограничиваются эстетическим моделированием окружающего, но выходят дале

2 «Крестный путь», «Кости иссохшие».

3 В. И. Ленин. Полное собр. соч. Изд. пятое, т. XXIX, стр. 330.

ко за его пределы, а воображение может «измыслить» и не бывшее, если оно образно воплощает закономерности мира. Еще Дени Дидро, высоко ценимый В. И. Лениным, требовал для искусства права отклониться от пассивного подражания природе. «Мы должны быть учениками — продолжателями радуги, но не ее рабами!» — восклицал он. В «Зимней сказке» у Шекспира статуя Гермионы оживает под музыку, хотя по логике вещей повседневной жизни музыке решительно неоткуда взяться в подобной ситуации. И все же музыка звучит, и вы оправдываете это звучание, эстетически радуетесь ему, ибо в нем скрыт глубокий смысл логики образного развития. Конечно, эпоха, подобная нашей, создает также и травматически-надломленное искусство; его сейчас немало на земле. Но поднимутся и наберут силу— • точно так же закономерно — светлые, «добрые» образы, ибо их не меньше жаждут массы человечества. У него есть силы и воля превратить их из прекрасного вымысла в реальность, и это стремление, эта надежда тоже составляют неотъемлемую, важнейшую и прекраснейшую часть объективного бытия. Она вспоила лучшие, оптимистичнейшие страницы в творениях мастеров нашей советской симфонической школы. Эта надежда зажгла светильник и во мраке капиталистического мира. Так родились в современности рядом друг с другом трагичнейшие создания Кете Кольвиц, Стейнлейна или обличающие фашизм и несправедливую войну, вздыбленные гневом и горем кантаты и песни Ганса Эйслера, а с другой стороны, перед изумленными взорами современности всплыли излучающие потоки могучего оптимизма огненно-страстные и титанические фрески и панно Давида Сикейроса, или целомудренно-чистая, холодная и неизъяснимо прекрасная «Гренландская идиллия» Рокуэлла Кента...

Человеческое сознание, в том числе художественное, как известно, отображает общественное бытие не непосредственно и элементарно-прямолинейно, но преломляясь в разнообразных посредствующих звеньях, сопредельных, с одной стороны, искусству, а с другой — глубочайшим материальным основам общественно-исторического процесса. В этой опосредующей системе одно из важнейших мест занимает общественная психология, роль которой в формировании художественного облика эпохи огромна. Эпоха может быть деструктивная и «злая», а психология общества, наиболее жизнеспособный ее элемент, связанный с деятельностью прогрессивных сил, именно поэтому будет сосредоточена на преодолении зла и деструктивных тенденций, на решении важнейших социально-конструктивных проблем, на установлении гуманнейших принципов нравственности, на утверждении начал высшего общественного добра и разума в отношениях

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание