положительно относится примерно 15% этого количества (20% — нейтрально, 65% — отрицательно), к эстрадной — 25% (50% — нейтрально, 25% — отрицательно), к опере — 1/3 (столько же — нейтрально, столько же — отрицательно), к зарубежной танцевальной музыке — 70% (20% — нейтрально, 10% — отрицательно) ¹.

Однако такого рода результаты, как бы они ни были сами по себе интересны, еще не имеют прямого отношения к социологии. Это всего лишь статистика. Совершенно верно указывает Карбусицкий: «В действительности социология начинается только там, где мы наряду с вопросом "как" ставим также вопрос "почему" и начинаем теоретически обрабатывать добытые эмпирически факты». У нас же пока что дело часто ограничивается статистикой. Так, новосибирцы установили, что молодые ученые охотнее поют песни не профессиональных, а самодеятельных авторов. Но почему? Упоминавшаяся статья Карпова, в которой приведены эти данные, не содержит ответа. Социологическое исследование не состоялось... А Карбусицкий установил, что отношение слушателей к серьезной музыке зависит от их общекультурного уровня (в среде людей с высшим образованием процент положительного отношения к симфонической классике достигает 65%, к современным симфониям — 25%). Это уже определенная закономерность...

Жизнь на каждом шагу ставит вопросы, на которые могут ответить только социологи. Например, в прошлом году Ленинградская филармония впервые за много лет не полностью распродала абонементы на симфонические концерты. Почему? Здесь-то и необходимо социологическое исследование. И таких примеров великое множество.

Итак, ближайшая задача практической социологии музыки — изучение слушателей. Но это — не самоцель. В конечном счете, данные, полученные новой наукой, должны помочь совершенствованию нашей музыкальной жизни, «музыкального строительства».

Важно подчеркнуть, что речь идет отнюдь не о пассивном приспособлении ко вкусам слушателей (нравится им такая-то эстрадная песня, пусть даже явно плохая, — увеличим тираж пластинок!). Если наши музыкальные учреждения, ссылаясь на данные социологии, целиком подчинят свою работу удовлетворению существующих ныне слушательских запросов, не пытаясь развивать их, социологические исследования принесут только вред. Цель заключается в воспитании публики, в ее «подтягивании» к высотам искусства. И именно для того, чтобы воспитывать слушателя, надо его изучать.

Музыка должна занимать в жизни нашего общества достойное, почетное место. Ради этого и необходимо нам развивать музыкальную социологию.

*

П. Рязанов

Из архива музыканта

П. Рязанов вел дневник, который можно, пожалуй, назвать уникальным. Дневник наблюдений над музыкой быта. «У нас есть живой песенный быт, который композиторы мало знают, записал он как-то у себя в тетради. — Довольно изучать фольклор по сборникам Афанасьева, Балакирева и других музыкальных деятелей прошлого столетия». И сам постоянно анализировал все, что звучит в городе и деревне, в различных слоях населения. Не только песни. Его живо интересовал бытовой говор в самых разнообразных проявлениях — восклицания разносчиков, рабочих, продавцов газет. Так, будучи в Париже в 1928 году, он писал своим родным: «Каждое утро прислушиваюсь к выкрикам бродячих торговцев; они меня интересуют с точки зрения отдела "речевой интонации" моего курса мелодики *; кое-что записал. У каждой профессии есть свои определенные сигнальные приметы. Так, например появление точильщиков ножей сопровождается звоном колокольчика, появление починщика стульев — следующей фигурой рожка» (далее следовала точная нотная запись: острая восьмая, пауза и еще семь «стаккатных» восьмых).

_________

¹ См. V. Karbusicky. Zur empirisch-soziologischen Musikforschung. «Beiträge zur Musikwissenschaft», 1966, N 3/4.

_________

* Курс мелодики, как известно, был разработан Рязановым и читался им в Ленинградской консерватории в 1926–1931 годах.

Внимательно исследовал Рязанов и манеру исполнения того или иного произведения, а также конкретные условия, живые обстоятельства этого исполнения. Особенное внимание обращал он на то, как трансформируется та или иная авторская песня, становясь популярной в различных районах, в разных социальных кругах слушателей. При этом он действовал, конечно, как своеобразный фольклорист-социолог. (К слову сказать, жаль, что столь медленно возрождаются традиции такой социологической фольклористики.)

Предлагаемая ниже публикация представляет собой два отрывка из дневника наблюдений Рязанова над музыкой быта Ленинграда и Ленинградской области (в 1930–1932 годах). Делались они не во время специальных фольклорных экспедиций, не путем анкет и расспросов местных жителей, а повседневно и незаметно для «наблюдаемых», как бы методом «скрытой камеры». Списки и дополнительные соображения нередко вносились позднее той или иной записи, чем и объясняется некоторая «перебивка» в датах.

Думается, приводимые отрывки, достаточно полно характеризуют принципиальную важность наблюдений П. Рязанова над музыкальным бытом в его многообразнейших, порой весьма неожиданных и даже парадоксальных формах. Рязанов ощущал жизнь как бесконечно звучащую материю, и это, разумеется, невероятно обогащало и его внутренний слуховой мир. По-видимому, слушать и слышать было всегдашней потребностью Петра Борисовича, что, впрочем, естественно для каждого подлинного музыканта.

Станция Сиверская Варшавской железной дороги
Суббота 28 июня 1930 г., утро.
Меженский берег реки Оредеж (близ деревни Межнó).

Пели на берегу несколько парней из местной меженской молодежи под балалайку (дублированная вокальная партия) и аккомпанемент гитары в виде частушечных куплетов:

Пример

И затем, как бы в порядке «отыгрыша» или припева *:

Характерна трансформация интонаций цыганского романса «Две гитары за стеной» (который, в свою очередь, переработка текста «Венгерки» Ап. Григорьева ¹) в упрощенную, остинатную формулу частушки.

Не менее важна для характеристики укрепляющегося «мещанского» вкуса в условиях пригородного быта стилистическая эволюция от прежнего «родного батюшки» к современному «папаше».

Упрощенные и видоизмененные интонации на основе «Двух гитар» получили громадное распространение в среде современной фабрично-заводской молодежи и просто шпаны Ленинграда уже к весне 1929 года. Они были отмечены мною как наиболее ходовые на весенних шатаниях по набережным города, Марсову полю, на Островах, и пр. в виде чисто инструментальных наигрышей (с теми или иными «вариационными» отклонениями) или вокальных припевок на словесные импровизации под аккомпанемент гитары.

Вот подобный образчик, слышанный мною в том же приблизительно виде в Ленинграде весной 1929 года, а в данном случае записанный на Сиверской:

1 июля 1930 г.
Меженский берег (дачи).

Восклицание лудильщика:

Пример

2 июля 1930 г.
«Дружноселье», на берегу реки Оредеж.

Пели мужчины («Ва кузнице») таким образом: начинали все в унисон, а затем с «надголоском» в терцию при возрастающей прогрессии силы звучности.

_________

* Слышал его 18/VII и 19/VII в виде самостоятельной «формулы» на соседней даче, в исполнении гитариста solo.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

П. Рязанов

Из архива музыканта

Пример

Пример

Содержание