Выпуск № 7 (380) | 1970 - страница 25

Музыкальный театр

КТО ТЫ, ПРЕКРАСНАЯ ЦЫГАНКА?

Как внезапно и с каким ослепительным блеском ворвалась ты в мою жизнь, Кармен! Мне было уже за шестнадцать лет, и судьбе было угодно устроить так, что мое знакомство с оперой (и кажется, вообще с музыкой) началось со встречи с тобой. Можешь себе представить, что из этого получилось. Даже на музыкантов искушенных и пресыщенных ты действуешь неотразимо; тут же ты прошлась по целине: прошлась весенним ливнем и лучезарным теплом, оставляя за собою глубокую борозду и щедрые семена. И сегодня, четверть века спустя, с трепетным изумлением вспоминаю я тот спектакль в отдаленном городе, оставшийся в памяти праздником красоты, безумных страстей, щедрым пиром музыки.

В дальнейшем судьба словно испытывала стойкость моей веры в тебя и мощь воображения, насильственно разъединяя то, что мне грезилось, от того, что давалось в конкретном воплощении. Кому только не даровал случай представлять тебя! Стареющим актрисам, внушительным своими титулами и комплекцией и ужасающим своей вульгарной чувственностью; молодым кокеткамамфибиям, старательно следующим за всеми исполнительскими ремарками, но как небо от земли далеким от твоей вулканической натуры. Мне даже кажется, что, постоянно вынуждая нести ярмо гигантского чувства, ты им мешала эмоционально созревать, ибо героем может стать всякий, но не тот, кто слишком часто в него играет. Ты увлекалась безголосыми Хозе, лишенными лоска Эскамильо, и все вы, вместе взятые, скорее следовали палочке дирижера и указаниям режиссеров-постановщиков, нежели велениям своих сердец. И все-таки...

Каждый раз все исчезало: весь костюмерный хлам и бутафория, груды фальшивых звуков и люди, их извлекающие, и этот зал, терпеливо дожидающийся высоких нот. Оставалась лишь музыка, музьжа! В конце концов оставалась лишь ты, Кармен, ибо все, что есть в этой опере, — наполнено тобою, рвется к тебе, все дышит тобою, славит или хулит тебя, или то и другое одновременно.

Гиви Орджоникидзе

Возможно ли рассказать об урагане, который ты обрушиваешь на слушателя? Какая непринужденная игра противоречиями, сколь внезапны переходы от палящей нежности любовных клятв к праздничной повседневности, от горных круч, с прохладой говорливых ручьев, к бурлящей жизни площадей и улиц, от блаженства — к сомнению и мукам, от предчувствия и надежд — к восторгу и самозабвению! Какая смена красок, от лучезарно-чистых, свирельно-прозрачных до ярко-солнечных! А это дразнящее соседство пенящегося веселья и зловещих минут ожидания, словно выползающих из густого покрова тьмы? А эта радость и игра, идущие рука об руку со страданием и борьбой чувств, упоение жизнью и до конца осушенная чаша испытаний? Где мера, Кармен, твоим кричащим контрастам и в чем секрет монолитности самой оперы, того изумительного единства, которое заставляет к творению Бизе отнестись как к самой жизни, взятой в ее эстетическом выражении? Быть может, своеобразие и революционность эстетической программы «Кармен» заключались в том, что она указала на народную жизнь как на подлинную красоту. Согласно этой программе тельного единства, которое заставляет к твореловеческие характеры, настоящие человеческие чувства и поступки. Свежесть твоей музыки потому и неувядаема, что она словно припала к устам самой жизни. Поэтому и в демократизме твоем обнаруживается столь тонкая эмоциональность, что перед нею меркнут все изысканности самого ухищренного композиторского письма. ...У вас, подлинных шедевров искусства, — свой непреложный закон: сколь бы щедро ни одаривали вы при первой встрече, как бы ни тщили мы себя убеждаем, будто чаша наслаждения осушена до конца, она вновь и вновь наполняется, и путь к вам остается бесконечным и сладостным. И стоит в роли исполнителя-медиума явиться настоящему артисту, как вы словно вновь рождаетесь. И кажется, сама душа искусства, переселившись в звуки, открывается человеку.

Так было и с тобой, Кармен. И могло ли быть иначе? Но — хотя в музыке как будто все «на ладони» и все просматривается, а смысл происходящего абсолютно ясен, тем не менее чем больше я задумывался над основными мотивами твоих действий и самого твоего характера, тем с большей настойчивостью росло и крепло во мне неизъяснимое чувство какой-то тревоги. Нет, я не забыл, что в свое время ты бросила вызов буржуазному лицемерию и фальшивой «тихости» ее уюта. Ты призвана была разрушить картонный домик, старательно воздвигнутый господствующей моралью в защиту укрощенных страстей. Откровенность твоих желаний и упор

ство, с каким ты шла к цели, в какой-то мереэпатировали своей дерзостью и претензией на полную свободу воли. Но сегодня, сто лет спустя, хотелось бы пристальней рассмотреть твою нравственную программу в ее соотнесенности с моральными ценностями самой жизни. Настало время ответить без обиняков, в чем суть тех сомнений, которые мешают мне безоговорочно принять тебя. Скажу сразу: мне кажется, что твой принцип свободы личности не до конца безупречен, ибо он осуществляется таким образом, что доля насилия, некоторое игнорирование воли других ему совершенно необходимы. Однако, если это так, спросите вы, то в чем же причина твоей обаятельности и красоты, в чем причина того сочувствия, которое ты вызываешь, почему же ты столь неотразима? Именно об этом и хотелось поговорить. И здесь прежде всего приходится указать на «коварную» союзницу твою — на музыку. Там, где сама логика ситуации готова разоблачить тебя, музыка успевает спутать карты и совершенно обольстить слушателя. Возникшее было чувство протеста она убивает наповал, не дав ему дойти до сознания, превратиться в определенное убеждение. Ты и музыка — вас уже трудно разъединить. И эта эффективность музьжи как автономного эстетического феномена затрудняет прохождение в глубь нравственных проблем, поднимаемых ею и ею же отражаемых. Она отвлекает внимание на себя, заставляя радоваться и наслаждаться своей собственной прелестью. Бизе коснулся тебя волшебным жезлом гения, и музыка его всех приглашает войти в магический круг. А магия не всегда укорачивает путь к истине...

Ты — самоутверждаешься. Воля влечет тебя в водоворот событий; желания, стоит им завладеть тобою, полностью заставляют тебя пренебрегать опасностями, смело идти на испытания. В какомто смысле ты не лишена героических черт, что находит подтверждение в напряженной эмоциональности твоей музыки.

Мы — слушатели — и вся твоя многочисленная свита (ведь там, где ты находишься, всем остальным уготована именно эта роль) можем только гадать о причинах твоих поступков. Твои вечные и внезапные переходы от милости к гневу, от требовательной страстности к скучающему равнодушию, от шаловливой игры к чистому пламени любовного алтаря, кажется, менее всего смущают именно тебя. И если во всех этих зигзагах тебя что-то и «оправдывает», так в первую очередь любопытнейший механизм нравственного отсчета, регулируемый твоим подсознанием и ответственный опять-таки лишь перед тобой. Мы, конечно, не знаем, что ожидало бы в будущем блестящего Эскамильо — останься ты жи

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание