Выпуск № 7 (380) | 1970 - страница 29

краска. Но принесла ли любовь этому Хозе ра

дость, готов ли он героически защищать свое право — трудно сказать...

Примечательна в этом смысле окраска арии о цветке. В ней много задушевного тепла, трогательной ласки и даже страдания. Однако некоторая робость лишает порыв героя убедительности и силы. Похоже на то, что, стремясь овладеть сердцем цыганки, Хозе очень мало верит в успех своего дела. Он скорее способен разжалобить, чем сломать сопротивление. Он не «укрощает строптивую», а только надеется на ее сострадание. И здесь, как нам кажется, возникает некоторое несоответствие между музыкой, дышащей страстью и жаждою жизни, и просящей интонацией нервного человека. А ведь у Бизе (я не говорю о Мериме) Хозе не так уж слаб духом. И взрывчатый драматизм этого образа в опере проистекает из острого противоречия между «жизненной установкой» сильной натуры и тех условий, которые навязывает ему любовь, против которых он не перестает бороться. В Осипове — Хозе эта внутренняя борьба не прорывается на поверхность роли, она остается подспудной, предопределяя ту самую трепетно-нервную тональность его сценической жизни и пения, о которой я уже упоминал. И хотя подобный образ и дает традиционным представлениям о себе повод громогласно заявлять о своих ущемленных правах, но зато (а это неизмеримо важнее) именно такой Хозе помогает подвергнуть суровому испытанию нравственный принцип Кармен.

Да, Хозе у Осипова — возвышенная натура. Он вызывает сочувствие как носитель этически ценного начала, именно он оказывается на нравственном пьедестале и именно его человечность заставляет усомниться в безусловности моральных устоев Кармен. И хотя заключительный дуэт, как уже говорилось, не во всем удовлетворяет, однако гуманистическое звучание роли Хозе ничуть не ослабевает.

Что заставляет его искать Кармен в день корриды? Привела ли его сюда жажда мщения? Нет, он не похож на карающего: вид его скорее вызывает жалость, чем страх. Так, может быть, сломленный жизнью неудачник пришел сюда с надеждой на чудодейственную силу слез? Правда то, что любовь отняла у него все, пройдя каленым железом по его жизни, оставшись его единственной верой и мечтой. Но она и возвысила его до себя. И если она празднует пышную победу в Кармен, то и в нем горит ярким пламенем, не зная меры жертвам, не оставляя дороги к отступлению.

■4 Советская музыка № 7

Да, все смешалось в его смятенной интонации: мольба и страх потери, унизительная просьба и даже готовность забыть все муки ада ради благосклонности Кармен. И вся эта линия раскрыта Осиповым с вдохновением. Но, как и в партии Кармен, в дуэте действует «второй план» образа Хозе, и он прорывается в неистовой ярости страстных заклинаний. Здесь слышатся мужественная непокорность и борьба, неослабеваемый натиск, огромная душевная энергия, в непрестанной пульсации которой отсвечивают героические черты его натуры. И меньшая яркость «второго плана» снизила драматизм образа Хозе в целом... Хотелось бы, чтоб в общем-то удачном исполнении Эскамильо О. Кленовым поверхностно-блестящее было резче подчеркнуто во всем сценическом рисунке и манере пения. Быть может, большая легкость и грация (ведь он очарователен, этот любимец фортуны) большая непринужденность и артистизм позволили бы усилить необходимые психологические акценты. Впрочем, Кленов превосходно поет знаменитые куплеты, искренностью и теплом пронизано его лирическое обращение к Кармен (четвертый акт). Казалось бы, Цунига (его так же удачно исполняет Е. Максименко) не тот образ, вокруг которого стоило бы ломать копья. Этот фанфарон слишком плоек и ясен и никаких загадок в себе не таит. Он «тянет» скорее на водевиль и шарж, чем на оперу. Однако этот тип выполняет не только служебную роль в завязывании драматической интриги, ибо интересен как своеобразная параллель к Хозе. Судьба последнего — трагическое возвышение до большой любви. Цунига же — ее опошление, символ культа плоти. Поэтому образ Цуниги несет в себе заманчивые возможности гротеска. Он безобиден своей заурядностью, но одновременно это и хорошая мишень для ее поражения, и Фельзенштейн с Максименко не упускают этой возможности. Они без особых церемоний огрубляют образ, лишая его офицерского лоска и даже того дешевого шарма, которым он мог бы обладать хотя бы в глазах девушки с табачной фабрики. Г. Писаренко сумела создать убедительный образ Микаэлы. Очень хорошо прозвучали обе трудные арии из первого и третьего актов. Певице удалось, не отходя от канонизированной трактовки образа (все та же кротость и упорство преданной любви и, если хотите, не лишенное назойливости преследование Хозе), внести в него непосредственность и свежесть, главное же — без намеренной утрировки показать то незавидное положение, в котором очутилась Микаэла. Актриса не боится

показать свою героиню столь элементарной, столь наивно-сентиментальной, что начинаешь, если не умом, то, во всяком случае, сердцем, понимать Хозе, отказавшегося от «голубого покоя» с нею ради опасной близости с тигрицей... В постановке Фельзенштейна тщательно выписаны все фигуры, даже второстепенные, так что они не сливаются в некий нерасчленимый фон, призванный лишь оттенить драму героев. Колоритны Данкайро (Л. Болдин) и Ремендадо (В. Розов), Фраскита (В. Громова) и Мерседес (А. Фатькина), Моралес (Я. Кратов) и Лилас Пастья (И. Петров). Стремление к индивидуальной характерности каждого персонажа вносит много живости в действия хора. (Отметим в этой связи большую и успешную работу, проведенную главным хормейстером театра И. Мертенс и хормейстером Б. Ананьиным). Фабричные девушки и контрабандисты, солдаты и валящий на корриду народ не образуют на сцене бесформеннобезликую толпу, хотя режиссер и не детализирует самостоятельности сценического рисунка отдельных лиц и не разрушает слитности фонового материала. Он просто внезапными яркими бликами выхватывает отдельные характерные фигуры. В особенности хочется отметить прямо-так* поразительное мастерство Фельзенштейна в разыгрывании ансамблевых сцен. Здесь егс> выдумка, острое и глубокое музыкальное чутье, умение мыслить убеждающе логично, умение скульптурно-рельефно вычертить главную линию действия и в симфонии красок не умалить ни единый штрих, его магическая способность озвучивать изнутри пластику, способность придавать действию ту непринужденность, которая и создает иллюзию импровизации, достигают непревзойденных высот. Квинтет из второго акта уже по своей собственно музыкальной выразительности — камень преткновения для исполнителей самого высокого класса. И если им удается верно передать нервную возбужденность действия с таинственной ее затаенностью и взрывами эмоций, если ансамбль не теряет стремительно скользящую интонационную нить, то все можно простить артистам, даже статичность мизансцен барельефно сгруппировавшихся фигур. У Фельзенштейна квинтет — один из наиболее насыщенных движением моментов спектакля, я бы сказал — своеобразная кульминация пластического развития. Сценический рисунок запечатлел всю полифоническую сложность ансамбля: резкость столкновения различных натур и противоречивость их интересов, неистовое желание отстоять свое и навязать

Микаэла — г. Пи ареако

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание