нении требовательности, доброжелательности и доверия. Так, например, если на экзамене выяснялось, что студент, показав хорошее, в общем, знание предмета, какой-то частный вопрос не усвоил или просто не успел его проработать, то ему, независимо от этого, ставилась хорошая, а иногда и отличная оценка, но вдобавок к ней давалось и «напутствие», вроде следующего: «А симфоний Мендельсона вы не знаете. Посмотрите их еще и потом расскажите мне еще раз, через недельку». И не было случая, чтобы студент не отдал подобный «долг чести».

Руководство дипломниками и аспирантами осуществлялось тоже не вполне обычно. Никакого «гувернерства», никакого «вышивания по канве» (а зачастую и по рисункам) педагога, что, увы, довольно часто теперь практикуется, в его классе не допускалось. Аспирантам Валентин Эдуардович предоставлял свободу и в выборе темы, и в составлении плана, и в дальнейшей его разработке. Живая беседа, а то и подлинная научная дискуссия по написанным разделам аспирантской работы — таков был метод руководства. «Аспирант не ученик, а научный работник», — подчеркивал В. Э. Ферман. Так и воспитывалось в нас чувство ответственности.

Доброжелательность Валентина Эдуардовича проявлялась, между прочим, и в его умении выслушать ученика, понять его точку зрения. Поэтому так хотелось поделиться с ним всеми научными сомнениями и трудностями. В моменты жизненных невзгод мы шли к нему за поддержкой, советом и никогда не получали отказа. Свидетельство этому — те добрые, полные скромного мужества и непоказного оптимизма письма, которые я и другие ученики получали от В. Э. Фермана в трудные военные годы...

*

Со дня смерти В. Э. Фермана прошло двадцать три года — почти четверть века. Для истории науки — срок немалый. Естественно, что за это время выдвинулись новые имена, появились новые работы. Многие ученики В. Э. Фермана сейчас уже авторы солидных трудов, воспитатели новой научной смены. Но если нашему поколению удалось внести свою скромную лепту в развитие науки и передать эстафету дальше — в этом заслуга и наших учителей, среди которых — Валентин Эдуардович Ферман, талантливый ученый и прекрасный человек.

Л. Ковнацкая

Единство мысли и вдохновения

Около 50 лет афиши Москвы, Ленинграда, Риги, Минска, Еревана, Таллина и других городов оповещали об органных концертах Исайи Александровича Браудо. Полвека имя крупнейшего советского артиста сзывало в концертные залы почитателей Баха, поклонников музыки старых мастеров, людей, интересующихся современным органным творчеством, — всех, кто просто любит музыку.

С Браудо связана целая эпоха нашей музыкальной культуры; его деятельность, существенно обогатившая жизнь Ленинграда, образует отдельную главу в многовековой истории органного исполнительства.

Браудо в совершенстве владел инструментом и полностью подчинял его своей воле. Именно поэтому впечатляющая сила интерпретации была необычайной. В игре артиста в равной мере присутствовали строгость и свобода. Романтические композиции в его трактовке обретали классическую стройность, собственно классические сочинения — импровизационную свободу и романтическую приподнятость¹.

...Несколько слов о поре становления.

Учение, поначалу в классе фортепиано, шло извилистым путем. Среди учителей в детстве — С. Майкапар, ассистент А. Зилоти А. Страхова, о которой Исайя Александрович вспоминал как о лучшем своем педагоге в то время, сам Зилоти; затем учится у Н. Ильенковского, учителя Глазунова (ему композитор посвятил свою Вторую фортепианную сонату). В 1913–1914 годах (Браудо 17–18 лет) музыкальные занятия продолжаются у известного петербургского скрябиниста, ученика А. Есиповой П. Романовского. Следующие три года (1915–1918) юноша живет в Москве; здесь уроки у А. Гольденвейзера — одновременно с занятиями на медицинском факультете (три курса которого окончены) и посещениями философских семинаров в университете. 1919 год застает Браудо в Киеве, где с ним

_________

¹ Огромное значение имело знание истории и техники органостроительства. Это позволяло различать в том или ином инструменте представителя отдельного «рода», узнавать в нем наследственные черты, фиксировать новые. Исайя Александрович поражал точностью диагноза — можно было предположить, что профессор долгие годы работал органным мастером, строя и реставрируя инструменты, принадлежащие разным эпохам и национальным системам.

занимается Ф. Блуменфельд; затем будущий артист уезжает в Одессу: три года учебы на математическом факультете университета. Внезапно Браудо все бросает и возвращается в Петроград к Я. Ганшину, у которого когда-то уже занимался несколько месяцев².

Итак, в течение шести лет наряду с музыкальными занятиями — аналитическая химия, анатомический театр, семинар по Бергсону, математическая логика, труды И. П. Павлова, встречи с известным физиологом Л. А. Орбели. Интересы развивались параллельно, и до поры до времени оставалось неясным: что победит? Тем больше твердости было в созревшем решении: музыка! С той поры орган окончательно оттесняет фортепиано.

1923 год — год окончания консерватории — Исайя Александрович считал также финалом своей фортепианной карьеры. 5 июня Глазунов пишет письмо профессору Лейпцигской консерватории Карлу Штраубе с просьбой принять молодого талантливого органиста, особо отмечая его «исключительную любовь к своей специальности». Зиму 1924 года Браудо проводит в Париже, а зиму 1926 года — в Германии. Он учится у выдающихся органистов того времени — Ф. Хайтмана (в Берлине), А. Ситтарда (в Гамбурге), Г. Рамина (в Лейпциге); занимается у воспитанника С. Франка Л. Вьерна, играет Ш. Видору (у которого некогда учился игре на органе А. Швейцер).

Поездки дали богатейший материал пытливому уму и чуткому слуху музыканта. Тогда же Браудо познакомился с двумя крупнейшими европейскими органными школами: с французской, «централизованной» и узаконенной строгими правилами (впоследствии Исайя Александрович любил показывать, как и в чем даже Оливье Мессиан несет на себе печать этой школы), и немецкой, по его словам, «объединенной отсутствием единства и отработанности». Представители последней более свободны, и потому их индивидуальные отличия проявляются ярче. Нам трудно судить об исполнительском облике Браудо в те годы, но показательно, что на первом же занятии Вьерн спросил его: «Скажите, Вы учились у француза?»

Первый концерт Исайи Александровича состоялся 21 февраля 1926 года. Его программа нам, знакомым с драматургией более поздних браудовских вечеров, циклов и абонементов, с их строгой логикой, продиктованной просветительскими задачами, представляется несколько хаотической. Но, ретроспективно, в ней можно обнаружить зерна всех дальнейших интересов музыканта.

Обычно основу репертуара концертирующего органиста составляют три типа программ: Бах, его предшественники и современники; романтическая музыка; современная музыка. В творчестве же Браудо это были не столько три типа, сколько три идеи, рождавшие бесчисленное множество вариантов программ. Исторические эпохи расцвета органной музыки образовывали оси, которые в его репертуаре соотносились по-разному: то порознь сосуществовали, то представали преемственно связанными, то органично пересекались в достижениях какой-либо национальной музыкальной культуры. Неизменным же качеством концертов оставалась полнота органной литературы, ибо каждая из ведущих идей обрастала побочными.

В те годы, когда Браудо начал концертиро-

_________

² В документах Браудо числится учеником Н. Ванадзина; Ванадзин, с которым артист начинал у Ганшина, сменил последнего незадолго до окончания Исайей Александровичем консерватории. По возвращении в нее он учился также в фортепианных классах М. Бариновой и затем И. Миклашевской.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Л. Ковнацкая

Единство мысли и вдохновения

Содержание