Теперь позвольте познакомить вас с некоторыми высказываниями Дмитрия Дмитриевича, сделанными около четверти века назад. О них мне любезно сообщил Лев Николаевич Лебединский. В беседе с ним Дмитрий Дмитриевич горячо отстаивал одну мысль и поэтому повторил ее несколько раз в различных вариантах. Память Льва Николаевича сохранила три варианта.

Первый: «Зло — от глупости».

Второй: «Глупость порождает зло».

И третий (несколько иной): «Глупость и зло — родные сестры».

Думаю, что, независимо от того, всегда ли это именно так, бывают ли другие случаи, приведенные фразы проливают некоторый свет на творческие концепции композитора. И все это гармонирует с тем, что сам Дмитрий Дмитриевич был, по свидетельству людей, хорошо его знавших, человеком не только исключительного ума, но и необыкновенной доброты. Быть может, благодаря этому сочетанию свойств он особенно остро чувствовал и особенно глубоко понимал всю силу зла, силу безумия, всю меру отвратительного в них. Без такого ощущения и понимания Шостакович, при всей его фантастической музыкальной одаренности, не смог бы столь гениально-ярко воплотить и изобличить в своей музыке эти явления и противопоставить им силу разума.

Представление о возможных масштабах безумия имели и некоторые другие художники. Еще Анатоль Франс вложил в уста своего любимого героя Жерома Куаньяра следующие слова: «На свете есть силы, несравненно более могущественные, чем знание и разум, — это невежество и безумие». В этих словах, сказанных задолго до фашизма и даже до первой мировой войны, великий гуманист и добрый скептик, всегда стоявший на стороне разума, выразил — в художественно-гиперболизированной форме — мысль, что борьба против безумия не легка. Лучше других знал это Шостакович. И боролся за разум.

Мне уже приходилось писать, что в музыке Шостаковича воплощен человеческий характер, чуждый благодушию и прекраснодушию, непримиримый не только к врагам, но и к собственным недостаткам, ко всему косному, отсталому, мешающему движению вперед. И сам Дмитрий Дмитриевич был непримирим к проявлениям неразумного, несуразного, даже в самых обыденных делах, в нашей повседневной жизни. Разве разумно, например, что наши заседания так часто не начинаются вовремя, опаздывают? Ведь это влечет за собой огромные потери рабочих часов. Казалось бы, Дмитрий Дмитриевич мог рассуждать так: зачем мне приходить вовремя, раз все равно придется ждать? Но нет! Он и тут был непримирим, всегда являлся точно к сроку. И его одинокая фигура, скромно сидящая где-то в углу пустого помещения, была живым укором всякому, кто входил позже. Здесь, как и всегда, Дмитрий Дмитриевич не произносил поучающих речей, а действовал личным примером.

Иногда я спрашиваю себя, почему на лице Дмитрия Дмитриевича, человека очень доброго, так редко была видна широкая улыбка? Почему даже на большинстве фотографий его лицо выглядит серьезным, сосредоточенным, иногда несколько напряженным?

Мне кажется, какой-то косвенный ответ, интересно выражающий своеобразное отношение к этому вопросу самого Дмитрия Дмитриевича, содержится в статье Арама Ильича Хачатуряна об Эмиле Гилельсе, опубликованной в десятом номере «Советской музыки» за 1976 год. Арам Ильич рассказывает, что про одного человека, который постоянно улыбался, Дмитрий Дмитриевич как-то спросил: «Почему этот человек всегда улыбается? Разве он никогда ни о чем не думает?»

Так вот, друзья, Шостакович думал, напряженно думал. И с его портретов на нас чаще всего смотрит строгое, собранное, настороженно и остро вглядывающееся в мир лицо солдата человеческого разума, солдата, ведущего борьбу за разум и всегда помнящего, что она будет долгой и трудной.

Е. Трусова

СТРАНИЦЫ ВОСПОМИНАНИЙ

Нас было трое неразлучных школьных друзей: Степан Враский, Володя Курчавов и я. Сблизила нас любовь к музыке, которой мы безраздельно отдали наши юные годы. Жили мы все в самом заповедном месте нашего города — вблизи Летнего сада, Инженерного замка, Михайловского дворца с павильоном Росси на берегу Мойки. Дворцовый сад стоял давно закрытым для посетителей. Дорожки заросли высокой травой. Поверженные деревья обрастали мохом и лишайниками. Но через двор, мимо полосатой будки с мифическим стражем, через деревянную калитку, мы проникали туда в любое время, и до зари сидя на ступеньках павильона, открывали для себя непостижимую власть белых ночей.

Одно время Володя начал где-то пропадать. Мы решили, что он кем-нибудь увлечен, пишет стихи или разучивает «Карнавал» Шумана. Но однажды, увидев нас в павильоне с тротуара Лебяжьей канавки, он перемахнул к нам через решетку мостика.

— Я познакомился с одним удивительным мальчиком, — начал он сразу, даже не здороваясь. — Если бы вы слышали только, как он играет Шумана! Техника его неслыханно чеканная: Шуману и не представлялось, что можно сделать с его аккордами в таком порывистом темпе!

— Сколько же этому мальчику лет? — спросили мы с недоверием.

— Лет пятнадцать. Удивительное существо! Сидит тихонечко, пока мы горячимся и спорим, иногда чертит каких-то веселых человечков. А вчера, я собрался уже уходить, он начал играть Листа. Я так и остался на пороге, боясь пошевельнуться. Слух у него просто сверхъестественный! Я ударял семь, десять, двенадцать диссонирующих нот, незаметно отпуская одну, и он с улыбкой мгновенно разоблачал все мои ухищрения. А недавно он создал настоящий полифонический опус, играя правой рукой «Интернационал», а левой «Вы жертвою пали». Нет, это не просто экспромт. Это может быть полноценным произведением со сложным голосоведением и разработкой!

Мы не узнавали Володю. Обычно флегматичный и насмешливый, он взволнованно шагал между колоннами, пока мы не усадили его на ступеньки. Остановить его было невозможно.

— Его зовут Митя. Он учится на композиторском в консерватории, но я еще не слышал его произведений. Кстати, он очень любит футбол!

…Быть может, это и была наша первая «белая ночь», посвященная Мите Шостаковичу. Мы до рассвета сидели на ступеньках павильона и слушали фантастическую повесть о том, как «он» играет «Карнавал» Шумана, «Шествие гномов» Листа, его же сонату и многочисленные «фокусы» собственного сочинения. Володя называл их «мимолетными гротесками». Мы слушали с интересом и любопытством.

А через несколько дней Володя пришел за нами, чтобы познакомить нас с Митей и Марусей Шостакович.

На улице Марата, дом 9, мы поднялись по парадной лестнице. Дверь открыла младшая сестра Шостаковича Зоя и со словами: «Раздевайтесь и проходите» убежала в соседнюю комнату. Оттуда раздавались взрывы громкого смеха. Не успели мы шагнуть из передней, как перед нами пронесся галопом некто верхом на половой щетке, в бумажном колпаке. И снова взрывы оглушительного смеха. Разыгрывались шарады. Не помню уж, какое слово было задумано, но вспоминаю особенно смешное появление «великосветской красавицы» со старомодным веером, лорнетом и турнюром. У рояля два подростка сопровождали выход действующих лиц комической импровизацией в четыре руки. Рядом в кресле очень чинно восседал элегантный молодой человек в белоснежном воротничке с безупречной черной бабочкой и снисходительно улыбался. Все так увлеклись шарадами, что мы были пока предоставлены самим себе. Я смотрела на двух веселых мальчиков у рояля, стараясь угадать, который из них будет Володиным новым другом Митей. Но поймала себя на том, что смотрю только на одного — того, кто был в очках. Поразительно тонко очерченные линии почти детского лица. Из-под стекол очков — лукавые, озорные искорки. На макушке — непослушная прядка волос. Небольшой, ниже среднего роста с худенькой фигуркой отрока. Но тут на-

_________

Елена Николаевна Трусова окончила в 1930 году вокальный и инструкторско-педагогический факультеты Ленинградской консерватории. В дальнейшем вся ее деятельность связана с различными музыкальными учреждениями Ленинграда (Радиокомитет, училище и т. д.), а в последние годы — города Пушкина.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Е. Трусова

СТРАНИЦЫ ВОСПОМИНАНИЙ

Содержание