Выпуск № 3 (448) | 1976 - страница 32

щие. От беспредельно нарастающей звуковой волны захватывало дух. Вообще оркестр у Голованова звучал необыкновенно. Какое-то упругое, стройное во всех регистрах «существо», непререкаемо подчиняющееся одному легкому движению руки, монолитное, могучее как в своем покое, так и в стихийном бурлении океана звуков. Мастер неподдельного вдохновения, дирижер поражал умением четко организовать работу, распределить репетиционное время, уложиться в него и реализовать все свои замыслы.

Несомненно, кроме таланта музыканта, Голованов обладал огромнейшими знаниями, широкой эрудицией. Он блестяще владел методом работы с оркестром, хором, певцами, в мельчайших деталях знал труднейшую механику построения оперного спектакля. Тонкий ценитель живописи, прекрасно разбирающийся в драматургии, Голованов всегда возглавлял в Большом театре постановочную группу и своей энергией всех заражал. Его замыслы были тщательно продуманы и проработаны до мелочей. Он осуществлял их с непоколебимой убежденностью.

вокального искусства и технологии пения. Он владел методическими приемами, помогающими певцу раскрыть себя и решить задачи, четко поставленные дирижером. Остро чувствуя артистический потенциал певца, Голованов при распределении партий нередко делал совершенно неожиданные назначения. Сначала они казались неправильными, порой даже дикими. На деле же оказывалось, что они удивительно верно угаданы. Мало того, именно работа над данной ролью расширяла артистический диапазон и решительно продвигала исполнителя вперед. Так, внезапно' ярко заблистал А. Кривченя в партии князя

Казалось бы, такая властная манера работать могла бы затормозить творческий рост артиста, стереть его индивидуальность. Однако, вспоминая кипучую деятельность Голованова в послевоенный период, мы знаем, что за очень короткий срок он поднял коллектив Большого театра на огромную художественную высоту. Родившиеся в эти годы три постановки — «Борис Годунов», «Хованщина» и «Садко» — прославили советское оперное искусство во всем мире. Мастерски спаянные спектакли десятилетиями украшают сцену Большого театра. В данном очерке хочется немного рассказать о работе над оперой «Садко», где автору этих строк посчастливилось петь партию Волховы. Николай Семенович был редким знатоком

Хованского, совершенно неповторимым по силе создал Н. Ханаев образ Василия Шуйского. Мое назначение на партию Волховы тоже было не очень обычным: хотя я и пела несколько партий для легкого сопрано, но все же тип моего голоса относится к лирическому сопрано плотного звучания. Традиции исполнения этой партии в Большом театре шли от великой Неждановой и затем Степановой, Барсовой, Катульской... Партия Волховы соединяет в себе как бы два голоса — легкое колоратурное и широкое лирическое сопрано, так же как сам образ Волховы — это сочетание фантазии и действительности. Горячие человеческие эмоции переплетаются с абстрактным, отвлеченным состоянием покоя. Сказочность и реальность, чередуясь на протяжении всей партии, представляют заманчивую сложность в решении вокально-сценического образа Волховы. Повидимому, мое понимание образа Волховы сходилось в какой-то мере с отношением к нему Голованова. Во всяком случае, работать с ним было чрезвычайно интересно. Контакт был полный. На уроках, спевках, репетициях Николай Семенович не терял ни одной минуты даром. Замечания делал лаконичные. Все штрихи, а их всегда бывало много, сам заносил в партию и требовал неукоснительного их соблюдения. Им размечались дыхания, акцентуация, нюансы, лиги и т. д. Таким образом строился твердый каркас «здания». Все это потом цементировалось, укреплялось, обрастало мастерством и наполнялось индивидуальной трактовкой артистов. Во время уроков Николай Семенович никогда не рассуждал о том, как он представляет себе тот или иной образ. Это выяснялось в процессе непосредственного общения с дирижером, причем говорил он всегда красочно, увлеченно, мастерски умел направить и слить воедино весь ансамбль, подчинив его четко намеченной стилистической линии. Поэтому спектакль, поставленный Головановым, имел всегда ярко очерченное творческое лицо. Вспоминаешь оперу «Садко», которой дирижировал Голованов, и сразу же возникает представление о неизбывной мощи Руси, о размахе, пышности, величавой импозантности русской музыки. В полном смысловом слиянии с ней находились грандиозное, волшебно

прекрасное оформление Ф. Федоровского и великолепнейшие, исторически выдержанные костюмы. Огромной удачей режиссера

Б. Покровского было сценическое решение этой драматургически «неповоротливой» оперы. Но все главное заключалось в музыке. Потрясающим было звучание оркестра — с

захватывающими нарастаниями и бархатными ласкающими интонациями, с динамическими волнующими устремлениями и полным покоем, как бы собирающим силы для новой неисчерпаемой звуковой волны. Органное, массивное пение хора и ровно подобранный, очень стабильный состав солистов позволяли достичь крепкой спаянности ансамбля.

Работая с Николаем Семеновичем, можно было удивляться арсеналу его методических приемов — простых и более сложных, но всегда твердо продвигающих певцов к намеченной им цели. Урок Голованова проходил, что называется, единым духом. Николай Семенович вел его в состоянии энергичной приподнятости, даже взбудораженности. Он не терпел ни минуты промедления. Партию следовало знать так, чтобы достаточно было аккорда или простого слова для незамедлительного повторения какого-либо куска. Урок шел по твердо намеченному плану, и певец был подчинен полной власти дирижера. При таком энергичном рабочем ритме не приходилось рассуждать, что трудно или легко, что устраивает исполнителя или не сочетается с его толкованием. В тот момент выходило все, даже на первый взгляд и невыполнимое. Напряженная собранность, предельное внимание, увлеченность делали свое великое дело. Каждый урок шел под флагом взятия следующих рубежей. После часа работы певцы уходили физически совершенно измотанные, но со счастливым ощущением творческого обогащения. Так же, по строго намеченному плану, энергия и кипучий темперамент Николая Семеновича «обрушивались» на хор и оркестр. К началу общих репетиций на сцене все было настолько отработано и прилажено, что оставалось заниматься уже только одним искусством. И тут раскрывались ясность режиссерской концепции, необъятные знания Головановым законов сцены, архитектонического построения спектакля и многого другого, что составляет театральную культуру.

Уже, казалось бы, твердо установленные мизансцены опять проверялись с точки зрения певческого удобства, поиска более выгодного звучания; проверялись свет, если он слепил участников и затруднял их движения, выходы и вступления. Иногда даже сдвигались отдельные элементы декораций. Николай Семенович заранее предугадывал, почему может нарушиться стройность ансамбля и что может выбить исполнителя из творческого состояния. Например, он безошибочно выстраивал по голосам группы хора, необыкновенно ощущая важность архитектоники в хоровых сценах, в сольных эпизодах.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание