Выпуск № 3 (448) | 1976 - страница 34

Иначе пробить толщу инструментовки голосом, даже при сниженном звучании оркестра, не представлялось возможным. И только акценты могли придать тембру необходимую для этого энергичную звонкость. Такой штрих, казавшийся нам грубым и нелепым в классе, мы вполне оценили, выйдя на сцену. Голованов виртуозно выплескивал на поверхность оркестрового звучания эти фразы, они вносили в диалог теплоту и создавали атмосферу интимности в сцене венчального обряда. Это успокоение приятно контрастировало с отзвучавшими раскатами и давало силы для бушующей кульминации свадебного неуемного веселья в Подводном царстве.

В этом действии Голованов показывал свое непревзойденное дирижерское могущество. Казалось, стены зала Большого театра не выдержат и рухнут от гигантского напора звуков. Дух захватывало, и кружилась голова.

Но вот открывается занавес в последней картине. Волхова, склонясь над Садко, поет колыбельную. Неужели это тот же самый Голованов, который буквально несколько минут тому назад потрясал слушателей неизбывным темпераментом и грандиозным дирижерским размахом? Как океан после бури, покоился покоренный оркестр у ног своего властителя, нежно струя прозрачные звуки. Волхова убаюкивала возлюбленного. И опять тот же вокально-стилистический прием: «близкий» звук, чуть сдвинутый темп внутри предложения или текста и щедрое разнообразие штрихов.

Владея громоподобными кульминациями, поражавшими слушателей, Николай Семенович умел заворожить непередаваемо тонким piano. Переходы из одной краски в другую совершались им порывисто, отчего и слушать нельзя было музыку самоуспокоенно. Финальная сцена прощания Волховы с Садко была словно соткана из эмоциональных порывов, построена на смене перемежающихся звучностей. Тоска предстоящей разлуки, баюканье, переходящее в едва сдерживаемое рыданье, затем восторг воспоминаний любви и опять нежная тоскующая колыбельная, плавно разливающаяся в пространстве. Звук еще слышен, тянется, постепенно тает и... как бы получает новое рождение в поэтическом оркестровом всплеске.

Конечно, «Садко» — лишь частица колоссальных достижений крупнейшего музыканта в деле развития советской музыкальной жизни.

Судьба подарила мне радость незабываемых творческих встреч с любой необыкновенной личностью. К сожалению, мне пришлось

участвовать только в двух операх под его руководством. В первые годы моей работы в Большом театре я спела партию Натальи в опере И. Дзержинского «Тихий Дон». И после долгого перерыва в театральной деятельности Голованова, уже после войны, — Волхову. За двенадцать лет его деятельности в Большом симфоническом оркестре Всесоюзного радио наши художественные связи укреплялись. Фантазия и изобретательность дирижера в составлении программ были неисчерпаемы. Симфоническая поэма Римского-Корсакова «Из Гомера» с участием Качалова и позднее Гоголевой, симфония ИпполитоваИванова «Мцыри» с песней Рыбки, Реквием Моцарта, «Колокола» Рахманинова (в те времена редко звучавшие), листовские «Сонеты Петрарки» в оркестровке Бузони и Мотля, романсы Шоссона, Дюпарка в инструментовке самого Голованова — список можно было бы продолжать долго... Отдельно хочется сказать о двух операх в концертном исполнении. Это «Алеко» Рахманинова и «Ночь перед Рождеством» Римского-Корсакова, в которых я пела Земфиру и Оксану.

Многие из упомянутых произведений записаны на пластинки. Конечно, даже самая совершенная запись не может полностью запечатлеть живое и трепетное исполнение. Но все же неповторимое своеобразие и смелость трактовок выявлены в записях достаточно выпукло. Отчетливо проступают они и в записи «Ночи перед Рождеством». Через всю оперу протянута линия полнокровного, взрывчатого веселья, народного юмора, чередующаяся с красочными, фантастически-поэтическими симфоническими эпизодами.

Особенно ярко в интерпретации Голованова выделяется капризно неуравновешенный характер избалованной Оксаны. Все фиоритуры ее арии фактурно очень сложные — это сплошное динамическое устремление с внезапными, но всегда логически оправданными задержаниями, подчеркивающими порывистость и смену эмоциональных состояний. Отточенная дикция и упругая артикуляция создают атмосферу пульсирующего ритма арии, исполняемой единым порывом, единым духом, с постепенным эмоциональным нагнетанием. Смелое прочтение текста Римского-Корсакова Головановым вызвало много споров и даже осуждений. Сейчас, слушая записи уже далеких лет, невозможно не восхищаться этим сочным, солнечным исполнением. Восхищают масштаб исполнительского замысла, ансамблевая стройность, неугасимый, заражающий темперамент, бархатная звуковая педаль хора

и оркестра и удивительная спаянность всех компонентов... Музыкальное наследие, оставленное Головановым, поистине огромно: записи, пластинки, клавиры и партитуры с интереснейшими пометками. Бесспорно, их надо изучать, расшифровывать и анализировать. Это важно потому, что блестящий музыкант был не только неповторимой художественной личностью, он еще владел достоинством могущественного влияния на коллектив. Метод работы, присущий ему одному, приводил к совершенствованию всех участников. Он заставлял стремиться вперед, осваивать мастерство, всегда находиться в состоянии поиска. К какому бы коллективу или отдельному артисту ни обращался Голованов, под крылом его чудодейственной силы все начинало развиваться, крепнуть и оформляться, приобретая художественную ценность и творческое лицо.

Б. Златогорова

НАШ ПРАЗДНИК

Нет спору, что уже в период славы Голованова в Большом театре были необыкновенно сильные хор и балет. Оркестр, по отзывам мировых музыкантов, был одним из лучших оперных оркестров мира. Голованов был не только замечательным художником, но и удивительно чутким организатором. Он умел открывать таланты, умел расставлять людей, определял их склонность к той или иной профессии или специальности. До чрезвычайности работоспособный, он требовал работы от других. Задания давал четко, никого не дергал, но всех держал в напряжении. Занимаясь широкой концертно-симфонической деятельностью, Николай Семенович был подлинным оперным дирижером. Он любил оперу, любил пение, и в этом, вероятно, и заключалась основа его успеха. Яркий талант его нельзя забыть. Его нельзя ни с кем сравнивать. Он был самобытен, оригинален и ни на кого не похож...

дициям Большого театра: первый мой педагог, профессор Александра Николаевна Шперлинг, была партнершей Шаляпина. Вспоминаю студенческие годы. Мы были полны оптимизма, хотя жили впроголодь, в холодных комнатах, где зимой даже вода замерзала. Трудности казались естественными и незначительными в сравнении с радостью приобщения к искусству. Приобрести ноты, попасть на концерт или в театр — вот главное, а пальто потеплее или сытный обед — • разве это стоило забот и внимания! Впервые на оперную сцену я вышла в 1926 году, спев партию Любаши, вернее не партию целиком, а лишь последний акт в студенческом спектакле «Царская невеста». В каждом акте этого спектакля показывались разные исполнители-студенты. Суровый рецензент не очень лестно отозвался о нем, но для меня нашел несколько добрых слов. Возможно, и его отзыв сыграл роль в том, что я, узнав о предстоящем конкурсе в Киевскую, Одесскую и Харьковскую оперные труппы, отважилась попробовать свои силы в этом соревновании. Конкурс оказался жестоким: в первом туре участвовало около двухсот человек, ко второму отобрали двенадцать, в третий вышло восемь. Победителями стали четверо. Меня приняли в оперный театр Харькова (в ту пору этот город был столицей Украины). Первые выступления, первая зарплата. Я ее целиком потратила на поездку в «музыкальную Мекку» — Москву. Денег хватило на дорожный чемоданчик и проезд в оба кон

В Большом театре, отмечающем ныне свое 200-летие, мне довелось работать четверть века. Но что это были за годы! Не годы — эпоха рождения нового, истинно реалистического искусства. Пожалуй, впервые в истории оперного театра светлые гуманистические устремления певцов, дирижеров, постановщиков совпали с требованием времени, нуждами народа. То, что в 20 — 30-е годы рождалось, утверждалось на габтовской сцене, — не только дорогие страницы прошлого, оно нужно сегодня и будет нужно завтра. Поэтому все, что сохранилось в памяти о людях, с кем вместе мы работали, переживали неудачи и радовались победам, представляется мне частью дороги, по которой идет искусство и нынешних 70-х годов. Даже мой собственный путь на сцену — прямой, без терний — похож на путь сотен советских артистов. С малолетства наслушалась я чудесных украинских песен от родных, соседей, певуньи-нянюшки, сама пела эти песни на школьных вечерах самодеятельности. Гражданская война заставила рано, в четырнадцать лет, начать трудовую жизнь. Но скоро по рекомендациям трех профсоюзов я была принята в Киевскую консерваторию. И сразу, хотя и косвенно, приобщилась к тра

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание