Выпуск № 3 (448) | 1976 - страница 29

потряс было основание; московский Воспитательный дом, вопреки благотворительным учреждениям оного, а мне на подрыв, завел у себя публичный за деньги феатр. Предупреждая совершенного разорения, уклонясь от жалоб и - раздоров, я прибегнул в совет не с жалобою, но с прозьбою исправить ошибку и условия, с оным; все труппы Воспитательного дома взять за себя, а совет за убытки мои обязался выстроить у себя и своим иждивением каменный феатр и для представления на оном зрелищ дать способных питомцев и питомиц, «предоставив произходящую из того прибыль мне». Не исполнено и сие условие, феатр не выстроен, однакоже в награду сего ущерба обещал совет дать мне заимообразно сумму. В сей-то надежде воздвиг я великолепную и огромную залу, стоющую сто тысяч рублев; жертва собственности и прежде потерянной немалая для человека частного! Казалось, что не встретится нового препинания, и я просил исполнить, что обещано: да по оценке здания узаконенным образом снабдить меня нужною суммою; все зделано, закладная написана, даже и триста рублев указных доходов надлежащему присудственному месту заплачено, как вдруг и нечаянно совет мне отказал. Сей случай взволновал недоверчивость моих заимодавцев, и я, избегая крайнего разорения, Опекунскому совету яко главному своему заимодавцу уступил все свои доходы, дабы оный из остающейся за расходами суммы уплачивал и прочие долги, давая мне нужное пропитание, а сим самым после потери собственности, возвращения которой ожидать должен долголетно, обезопасил всех и утвердил доверенность всегда мною довольной публики. Происхождение сего ясно из <...> моей прозьбы и признания Опекунского совета о правильности оной и истинне моих благонамеренных и полезных деяний. Все главнокомандовавшие в Москве, все жители были и суть мною довольны. Не имел я щастия понравится его сиятельству князю Александру Александровичу Прозоровскому одному. Не ведомы мне причины и, чужд неправды, тщетно ищу вины сему в обращении. Явный гнев его сиятельства открылся по возвращении его из Санктпетербурга, когда направляем истинным усердием и соучаствованием в общей радости по случаю мирного со Швециею торжества, предстал я пред него и представил по примеру прежнему свой феатр и залу для публичных увеселений. Его сиятельство не токмо с презрением отверг мое усердие, но с гневом невообразимым изъяснил мне: что Ваше Императорское Величество препоручить соизволили его сиятельству привести московский феатр в лучшее состояние; что я обманываю публику и перевел великие суммы в чужие края (о чем после его сиятельство опять инако и справедливее отзывается) и что он за перьвое положил, чтоб меня выгнать. Вскоре начались притеснения не одними словами, но самым делом. Не спрося ни согласия Опекунского совета, ни намерения Благородного клуба — благородство чуждого насильно не отъемлет — на меня, хозяина собственности, писал его сиятельство в клуб, чтобы оный взял мой феатр, вакзал и все мне принадлежащее. Может ли быть вящщее притеснение и возможно ли было вообразить подобное в царствование правосудной и человеколюбивой Монархини; предлагает главнокомандующий отнять у меня собственность без причины; тут же — называет мои приходные и расходные книги не заслуживающими вероятия, книги, которых его сиятельство изволил уже потребовать гораздо после и прежде оных не видел; предлагает взять у меня заведение, вдвое противу долга моего стоющее и которое по содержании указа полицымейстерской канцелярии I декабря 1777 года <...> имею я один право продать повольною ценою, если бы то было надобно. По приказанию его сиятельства должен я был явится в Опекунский совет, куда прибудут депутаты Благородного клуба для покупки мне принадлежащего; но еще на сей раз избежал я гибели; Опекунский совет, удивясь воли его сиятельства отъять собственность, удостоверил меня, что при исправном мною платеже процентов не имеет он по законам приступить к продаже принужденной; а Благородный клуб, не видя правоты, депутатов не отправил (...) Оставшись при собственности, почувствовал новые удары гонения. В июле месяце повелел его сиятельство освидетельствовать здание феатра, и губернские архитекторы донесли, что деревянный под ложами цыркуль не может простоять более двух лет, прочее все прочно. Тотчас, не дав срока, запретил его сиятельство мне открывать феатр, а исправить цыркуль, которой года через два может иногда обветшать: приобык повиноваться, я тогда же вместо деревянного под всеми ложами подвел каменный цыркуль. Последовало паки новое приказание «пристроить к главному корпусу каменной приделок для новой лестницы в маскерадную залу». По смете архитектор

ской положена сия пристройка в 10 000 рублев, но но опыту зодчих менее 15 000 не обойдется, сверх же всего обезобразит здание толико важное и дорогое. Тщетно отзывался я его сиятельству, что сверх определенной на мое пропитание от Опекунского совета суммы я никакой не имею, поелику все доходы получает Опекунский совет; его сиятельство при самом моем из Москвы отъезде повторил приказание о сей безнужной и обезобразывающей пристройке и угрозы о запрещении открывать феатр. Сего недовольно: по переулку феатра уступил я для подъезду карет огороженное перилами место; но его сиятельство приказал под видом уравнения завалить оное землею по самые окошки нижнего яруса и весь из белого камня цоколь; сие не токмо все здание обезобразит, но нужно и двери поднять в верх к новому разрушению фасада и произвесть внутри сырость. Сверьх того приказал его сиятельство построить деревянный мост из задней большой двери, в которые втаскиваются декорации и большие машины. Феатр в 1780 году загорелся снаружи, и, следственно, нещастным опытом изведал я опасность, но вместо предосторожности, кою я всегда главным имел предметом, усугубляет страх; мост легко может быть зазжен, декорации воспламенятся, и все изгибнет.

Гонению начальника последуют и подчиненные: пример дело великое. Г-н полипымейстер князь Прозоровский, бив театрального приемщика билетов италианиа палкою якобы за нескорое перегородки разтворение, разломал ему голову; я представил г-ну главнокомандующему сего изувеченного его сиятельства племянником, но отослан для освидетельствования ран к господину обер-полицымейстеру, от которого, как и предвидел, никакого не мог получить удовольствия, кроме гнева, для чего осмелился безпокоить главнокомандующего. Чрез то лишился я италианца, и никто на сие место не соглашается: какое могу определить жалованье соразмерное опасности побоев безвинно? Шестой части пристав Савинов пред квартальным офицером и мне служащими людьми выговорил: «где бы сыскать место повесить Медокса?» Всемилостивейшая Государыня! я уверен, что законы Вашего Императорского Величества не предписывают вешать людей и от сей казни кажется могу быть безопасен: но какой порядок между служащими или управляющими ими от учрежденной законом власти удостаивается виселицы? может ли быть тут ему повиновение — душа устройства? Умолчу о многом подобном, что токмо по известному Вашего Императорского Величества правосудию и человеколюбию оскорбит слух Высочайшей Вашей особы; терплю в безмолвии <...) Привилегия точными и ясными словами нзключает всех от дачи концертов, но в 18 статьи его сиятельство изволит говорить утвердительно, что я неправ. Возрите милосердным оком на привилегию от правительства мне данную и на сие его сиятельства изъяснение: слова той и другого да будут подпорою истины. Следствие таковых притеснений было естественное, что всю прошедшую зиму едва пятьдесят рублев от концертов я собрать мог: изрядный доход на возврат капитала в полмиллиона положенного! Концерты даваны за деньги в доме господина Салтыкова, что доказывают «Ведомости московские» сего года № 4, 5 и 22, печатаны в типографии моего конторщика билеты для концертов актрисы Сандуновой: облокотясь на право моея законные привилегии, хотел я оные удержать, но повелением строгим господина обер-полицымейстера <...) воспрящен, право мое должно было уступить хотению власти.

К совершенному наконец моему разорению нашелся новый и непредвиденный путь для господина главнокомандующего — иногда кажется его сиятельству день холодный, и тотчас издается повеление не открывать феатра: так в две недели последовало таково приказание пять раз, и однажды даже до того, что частный пристав, забывший о сем поутру, пришел оное объявить во время представления: я должен был уведомить о сем зрителей и возвращать полученные за вход в маскерад деньги. Милосердная мать! уважте сие обстоятельство для частного содержателя, не имеющего другого кроме от публики подкрепления, совершенно гибельное. Настоящий московского феатра доход бывает от 1 декабря до сырной недели: сие время всегда холодное, и во власти главнокомандующего останется теснить нещастного содержателя; в данной мне привилегии нет подобного запрещения, в уставе благочиния не предписано сего: почто же и над законы и над данное мне право гонят меня? Мой доход от публики, и ей, кажется, предоставлено, в который день желает оьа умножить мой доход. За пятнадцать лет содержания феатра все в Москве

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание