Выпуск № 10 (431) | 1974 - страница 56

Подумайте сами. Броучку на Луне не остается ничего другого, как умереть с голоду ². Он украдкой ест последнюю колбаску. «Он ест, ест мясо! — в ужасе восклицают обитатели Луны. — Вы же не думаете, что он ест человеческое мясо?»

Повелитель Луны (указывая на остатки колбаски): «А это, должно быть, убитый зверь?».

Броучек (в ярости): «Свинина, мелко нарубленная, набитая в кишку, которая...»

И это нужно положить на музыку? Подождите же, Ваше Величество! Это я дам в газету! <...> Иногда подходящие мысли приходят людям в голову именно в подходящее время. Есть же «Король Вондра XXVIII» доктора Ильнера! ³. Есть же там праздник свинины. Нашел! Я спишу его. Ведь это моя привычка.

Да, задача заключалась в том, чтобы глубже связать «Путешествия пана Броучка» с жизнью. Придать реальность бесплотным мечтам, закрепить вымышленные персонажи в мире пана Броучка, вживить их в организм оперы. Усилить драматическую правду. Луну и Землю переселить на сцену, блуждающий огонек — свет звезды — превратить в лампу на углу «Викарки» ⁴. Прыжок по воздуху (вверх тормашками, со всем обществом Храма Искусств) на Луну — переместить на порог «Викарки». Восход солнца в знаменательное воскресенье 14 июля — в год 1420 от рождества Христова. Зажечь костер «осужденного» Броучка ⁵. Играть дальше и до конца снова в 1888 году и найти уже несколько пристыженного Броучка в бочке ⁶.

Замыслу Сватоплука Чеха были созвучны мысли Машека, к нему подходили вариации Голого, предложения доктора Янке. В него остроумно вмешался Гельнер. Маген остался при своем мнении насчет работы, Виктор Дык отчеканил идею работы; доктор Прохазка удовлетворился песнями, доктор Брод прибавил полутеней карикатурам. Я мог бы спросить шутливо, как в народной песне: «Подождите, остановитесь! Давайте посчитаем, все ли мы здесь?». Итак, несуществующая, никем не слышанная совместная работа ⁷. Ни в коем случае. Добавлены были лишь маленькие зернышки. Все они равно выросли и расцвели. Мы радуемся, когда шумят колосья. Необходимо ли, чтобы я определил вклад каждого? Найдете ли вы тех, кто создал прекраснейшую народную поэзию — народную песню? Все мы поем горькую песню Сватоплука Чеха. И даже тот, чей вклад ограничился одной-единственной строчкой, послужил общему делу.

[23 декабря 1917 года]

II. Каких взглядов я придерживаюсь

Брно, 12 февраля [1927 года]

Дорогой д-р Брод! ¹

С волшебным жезлом искал я живую воду; но, как ни странно, где бы я ни стоял, где бы ни находился — у скалы, у болота, лицом к ветру, против ветра, — всюду жезл склонялся к земле. Хоть одна капля, но была там, куда он указывал. Даже в выжженной земле находил я освежающую влагу. В телефонной трубке, в пыли древних рукописей, во флаге, развивающемся над кремлем ², — повсюду звучал один мотив: испуганный — в слезах, разящий — в мести, разорванный и издерганный — в ярости, расколотый — в схватке.

Это случилось ночью. В моей квартире лопнули трубы водяного отопления. Я дрожал от страха быть затопленным. Поток с упрямым шумом разъедает железо:

Низвергающаяся вода вылизывает раковину и чмокает:

Вот-вот она пойдет через край!..

Если бы я намеревался воплотить подобную ситуацию в музыке, то опустился бы до правдоподобия, до языка первоэлементов, а мне претит это в искусстве. На своем пути я не встречу ни Бетховена, ни Дебюсси, ни Дворжака, ни Сметаны. Я ничего не занимаю у них, поскольку долг им вернуть нельзя. В этом отношении я ближе к Достоевскому. В «Мертвом доме» он нашел добрую человеческую душу — и воплотил в образах Баклушина, Петрова и Исая Фомича. — «Славный Исай Фомич!» Вы, д-р Брод, первый восприняли глубину замысла. Но хватит об этом. На ум приходит жертва Авеля. Пламя поднимается стройной колонной и в вышине теряется в разъедающем дыму. Каким восторгом дышали Ваши слова о «Енуфе» ³! Комары, навозные

жуки и осы опалили крылья и надкрылья. Я смог кончить оперу «Средства Макропулоса».

Теперь мы оба можем остановиться и поразмыслить. Чувствую, что рука роняет перо. Бездыханный и затравленный, жду я — не упадет ли мне еще какая-нибудь звенящая звездочка с далекого горизонта. Я свободен. Я дышу, как природа под весенним солнцем. Она полна богатой надеждами зеленью; здесь и там — любопытствующие цветочки. Я только жду взмаха крыльев музыки сфер.

Дорогой д-р Брод, может быть, изнурительные усилия убеждения подошли к концу?

Ручной, как собака, хищный, как коршун, сухой, как увядший лист, бьющий, как волны о берег, пенящийся, как пылающий восторг битвы. Преданный Вам каждым порывом мысли — и онемевший в святой тиши.

Д-р Леош Яначек.

III. Море и суша

В глубокую борозду, оставляемую нашим кораблем ¹, устремляются каскады темно-зеленой морской воды, опушенные плотной белой пеной. Наш курс (Флиссинген — Фолкстон) каждое мгновение пересекает какой-нибудь пестро раскрашенный пароход. На фоне необозримого морского простора вдруг появился черный парусник — рыбачья шлюпка. Она остановилась. Вся скорбь, все уныние моря сгущаются вокруг нее. Нет ничего легче, чем услышать звучание грозы, горы или солнечного света — и удовлетвориться этой звуковой живописью. Звук легко и охотно живет в помещении, в зигзаге молнии и в грохочущей природе. На необозримой плоскости моря мы становимся равнодушными. Замедляется темп мыслей. Серьезнее становится речь, выражение лица и даже походка. Звук тоже застывает. Непонятно, непознанно прокрадываются эти свойства в замысел и осуществление музыкальных композиций. Широкие просторы моря перекликаются с большими временными просторами и даже зовут дальше — в мелководье просторов чувств. <...>

Так подмывает и размывает море берега людских характеров — в том числе и характеров художников: английских, северных. Прохлада и желтый туман — пособники моря.

Оттенок корректности чувствуется в английской манере ведения смычка, в дыхании трубача, в ударе пианистки. Любое содержание представляется связанным с размеренностью. Они различают оттенки темпов, равномерно распределяют пламя чувств. Но теплота сердца разгорается не от синтеза различных «плоскостей», будь то звуки, цвета или мысли, а через их преодоление. Величайшая роскошь звуков остывает, если художнику не дана сила крушить, хотя и не сокрушить, бродить, но не перебродить, гореть, но не сгореть, спешить, но не поспешить.

И такой художницей была одна мисс Адила Факири, внучка Иоахима, которая играла мою скрипичную сонату ². В «Юности» ³ и в квартете по «Крейцеровой сонате» Толстого ⁴ —

Умер смех,
Шутка стала серьезностью,
Испуг не пугал,
Страсть не бродила в крови.

Нечто установило всему свои границы. Море — оцепенение; не перебродить, не умереть, не сгореть, знать меру — это судьба слушателей. Они довольствуются посредственностью. Довольны светом без единого луча солнца; довольны огнем, пламенем и жаром всего лишь домашнего камина; да они почти боятся головокружительного полета и сильных порывов чувств! <...>

Я стою на берегу во время прилива. Волны вздымаются все выше и выше, каждая ревет собственный мотив. Одна:

другая клокочет:

а эта грохочет:

И кажется мне, будто эти мотивы сцепляются, подавляют друг друга, встают на дыбы от испуга. В ярости фыркает белая пена. Я да-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

II.

Каких взглядов я придерживаюсь

III.

Море и суша

Содержание