Выпуск № 10 (431) | 1974 - страница 24

Манера его игры заставляет вспомнить слова Листа о том, что «романтику важнее показать, что он думает, нежели его действие». Канно тяготеет к лирической созерцательности, смягчению контрастов. Отсюда его стремление в Сонате Брамса F-dur op. 99, сдержав «бег времени», сосредоточить внимание на «пафосе взволнованного сердца».

В трактовке Канно активность музыкального «действия» уступает длительным периодам лирической созерцательности, большим пластам единых эмоциональных состояний. Вполне естественно, что наиболее убедительным и волнующим в его интерпретации стали лирические страницы программы. Этому способствовали и присущие игре виолончелиста красота звучания, поэтичность фразировки. Талант Канно покоряет какой-то особой органичностью, естественностью своего проявления. Что бы ни играл артист, он всюду остается самим собой. Искусство перевоплощения — пока не самая сильная сторона артистической натуры Канно. Именно поэтому не было необходимой драматичности, страстности развития в его трактовке первой части Второго концерта Шостаковича ор. 126.

Одно из значительных впечатлений конкурса — встреча с Сетой Балтаян (Народная Республика Болгария, четвертая премия). Ее игра покорила большим артистизмом, темпераментом, лирической одухотворенностью, завершенностью замыслов. Напомню ее исполнение Рапсодии А. Хачатуряна или Концерта Гайдна C-dur.

Среди наиболее интересных прочтений Вариаций на тему рококо следует отметить трактовку Джеймса Крегера (США, также четвертая премия). Своеобразие его интерпретации — в стремлении к образным обобщениям, к сочным краскам и смелым их сопоставлениям. Виолончелист в большой степени обладает ценным даром «контактности» с концертным залом. Можно принимать его интерпретации или спорить с ними, но когда он играет, слушатель ни на одно мгновение не остается равнодушным.

Хочется упомянуть еще Ивана Шифоло (Франция) и Анджелу Шварц (США) — шестые премии (5 и 7 присуждены не были) и Иосифа Фейгельсона (СССР, восьмая премия). Вероятно, они в дальнейшем могут стать яркими исполнителями. Залогом этому выступление Шифоло на первом туре, отдельные «удачи» в программе Фейгельсона, исполнение Шварц Концерта Шумана. Но пока их интерпретациям недостает целостности, эмоционального масштаба.

Перечень виолончелистов, получивших на Конкурсе имени Чайковского «путевку в жизнь», далеко не исчерпывается участниками третьего тура. Я напомню интересную индивидуальность Ш. Робинсон (США), поэтичность Ц. Барчик (Польская Народная Республика), гармоничность дарования Й. Йост (ФРГ), серьезность творческих устремлений Б. Выбирала (ЧССР). Некоторых из них хотелось послушать и с оркестром, на заключительном этапе соревнования. Казалось, что они далеко не исчерпали своих возможностей, сыграв на двух турах (яркий пример — выступление на третьем туре А. Шварц). Но таково решение жюри, а нам остается пожелать молодым артистам дальнейших успехов.

*

Вряд ли какой-либо другой Международный конкурс виолончелистов позволяет с такой свободой проявить свое артистическое «я», как Конкурс имени Чайковского. В большой степени это определяется самой программой. Насыщенная высокими образцами концертной

Б. Пергаменщиков (СССР, первая премия)

И. Монигетти (СССР, вторая премия)

виолончельной литературы, классической и современной, она не только предоставляет богатейшие возможности выбора, но и в полной мере выявляет эстетические взгляды исполнителей, волнующие их мысли и чувства.

В большой степени именно в программе заключено важнейшее credo Конкурса имени Чайковского: нельзя стать его лауреатом, не будучи широко эрудированным музыкантом, обладающим даром современного мышления.

Важным фактором в оценке зрелости участников соревнования оказались «обязательные» произведения, созданные специально для конкурса, — Концертштюк В. Власова и Рондо Д. Кабалевского, посвященное памяти С. Прокофьева. Различные по своему содержанию, средствам художественной выразительности, сочинения эти позволили молодым артистам продемонстрировать свое воображение, и профессиональную зрелость, и мастерство. Не случайно награды за их лучшие исполнения жюри присудило С. Балтаян и X. Канно — одним из самых ярких и творчески оригинальных музыкантов.

Однако далеко не все участники соревнования избирали произведения, наиболее близкие их дарованиям. Конечно, нет ничего плохого в том, что среди сонат, прозвучавших с эстрады Колонного зала, «пальма первенства» принадлежала брамсовским. Сам по себе этот факт свидетельствует о серьезности вкусов конкурсантов, о все большей тяге к музыке романтической, эмоционально насыщенной. Нельзя не отметить и общий высокий профессиональный уровень исполнения. Но всегда ли обращение к этим сложнейшим сочинениям диктовалось подлинным «зовом сердца», настоящей влюбленностью в музыку Брамса? Ведь только при таких условиях возможны подлинное проникновение в сущность композиторского замысла, его глубоко осмысленное, индивидуальное понимание.

К сожалению, было достаточно случаев, когда, перекочевывая из программы в программу, сонаты Брамса появлялись в весьма схожих и достаточно неинтересных «эмоциональных одеждах», когда даже у талантливых артистов общая исполнительская культура значительно преобладала над творческим своеобразием трактовки. Позволю себе привести в качестве примера исполнение Сонаты Брамса F-dur op. 99 А. Готгельфом (СССР) и С. Доуном (США).

X. Канно (Япония, третья премия)

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Б. Пергаменщиков (СССР, первая премия)

И. Монигетти (СССР, вторая премия)

X. Канно (Япония, третья премия)

Содержание