жением главной, продолжением, принявшим несколько пасторальный характер.

Во второй части (Скерцо) запомнился элегически сыгранный d-moll’ный эпизод. Очень лично прозвучала скорбная третья часть, и даже светлые народно-жанровые образы финала (где использована русская песня «Ах, талан, мой талан») несли на себе отпечаток психологической углубленности.

Нет сомнения, музыка Бетховена настолько многообразна и богата, что никто не вправе навязывать ей какой-то единый стиль исполнения. И все же нельзя не заметить, что в трактовке прокофьевцами его Седьмого квартета жанровые стороны как-то уж слишком отошли на второй план, а ведь их в сочинении немало. Наконец, при известной одноплановости настроения исчезает подлинное драматическое развитие: остается лишь «течение музыки» с отдельными всплесками, отнюдь не заменяющими кульминационные вершины.

Во Втором квартете Бородина очень по-русски привольно прозвучала первая часть. Изящной, легкой, даже «полетной» вышла скерцозная вторая. Мелодией спокойно-лирической по настроению и безупречной по фразировке начала виолончель третью часть: «Ноктюрн». Широкую, как русские поля, фразу нежно подхватили скрипки, и, казалось, между инструментами начался задушевный разговор. Исполнительницам удивительно хорошо удалось передать певческо-речевую свободу интонаций «Ноктюрна», создать картину сумерек «золотой» осени. Очень хорош был и финал. И только азартной увлеченностью артисток, ощущавших свой успех, можно объяснить «срыв» смычка на последнем звуке сочинения.

Успех же действительно был полный и заслуженный. Прокофьевцам пришлось выступить «на бис». Скерцо Шуберта и Andante cantabile Чайковского прекрасно дополнили основную часть программы. Такая игра не может не порадовать. Но одновременно возникает и один недоуменный вопрос. Квартет имени Прокофьева — уже давно сформировавшийся коллектив. Каждая его участница имеет индивидуальные артистические черты. Вместе с тем квартет обладает своим коллективным «лица не общим выраженьем». Гастроли в ФРГ, США, Японии, Англии, Югославии, Болгарии и многих других странах приносят советскому исполнительскому искусству свою часть морального престижа. Почему же так редки «гастроли» этого коллектива... в Москве? Может быть, кто-нибудь из организаторов московской концертной жизни разрешит наши недоумения?

К. Иванов

НАЧАЛО ПУТИ

Почетное право открыть новый концертный сезон в зале института имени Гнесиных Московская филармония предоставила двум молодым победителям конкурса имени Маргерит Лонг и Жака Тибо — Лидии Дубровской и Владимиру Фельцману.

Л. Дубровская — студентка пятого курса Московской консерватории в классе профессора Ю. Янкелевича. Воспитанников этого педагога всегда отличает высокий профессионализм. Свою программу, исполненную с участием пианистки А. Левиной, скрипачка открыла g-moll'ной сонатой Локателли. Старинная музыка — это тот оселок, на котором

Иллюстрация

В Москве с успехом прошло исполнение Первой симфонии Б. Тищенко.

На снимке: композитор и дирижер Э. Серов в артистической после концерта

проверяется подлинный вкус исполнителя. За внешней простотой сочинений старинных мастеров часто скрыта глубина мыслей и чувств. Тут негде блеснуть виртуозностью, изысканностью высказывания. Скупость фактуры требует иных качеств — точности, подчеркнутой чистоты интонаций, чувства пропорции в распределении динамических нюансов.

Дубровская сыграла сонату просто и задушевно. У молодой скрипачки красивый теплый звук, изящная фразировка, превосходное чувство формы. Контрастное чередование фраз на forte и piano создало стройную композицию, радующую завершенностью и чистотой своих очертаний. Очень приятно прозвучало Adagio, трудное своей кажущейся статичностью. Дубровская подчеркнула в этой музыке внутреннюю линию движения. Только, пожалуй, излишне тяжелым получился финал — Allegretto, вероятно, потому, что скрипачка несколько «пережала» forte.

Не принесла ожидаемого удовольствия поэтичнейшая Соната Дебюсси, которую молодая артистка сыграла в том же эмоциональном ключе, что и Сонату Локателли, и по преимуществу теми же красками forte — piano. В игре Дубровской здесь явно не хватало того волшебного «чуть-чуть», которое превращает хотя и верное, но все же еще ученическое исполнение во вдохновенное искусство художника. Музыка Дебюсси оказалась гораздо ближе пианистке А. Левиной, тонко чувствующей аромат изысканных гармоний, капризы ритмов и обладающей полетным звуком. В очаровательном грациозном Скерцо именно она была и поэтична и остроумна. Дубровская же четко выполнила все авторские указания относительно темпов и динамики, но за всем этим не ощущалось ее собственного отношения к сочинению, подлинной одухотворенности. Намного лучше прозвучали у Дубровской Пять прелюдий Шостаковича (обработка Д. Цыганова). Здесь она продемонстрировала тонкость и разнообразие красок, мягкую проникновенность, изящество, юмор, виртуозный блеск. Романс Форе, входивший в число обязательных конкурсных сочинений, Дубровская сыграла, как и всю программу, профессионально, уверенно.

В репертуарной для скрипачей пьесе «Интродукция и рондо-каприччиозо» Сен-Санса сегодня трудно сделать какие-либо принципиальные открытия — сочинение изрядно обросло «традициями», но стремиться к свежести трактовки обязан каждый, тем более молодой артист. Дубровская исполнила пьесу с виртуозным блеском, но без артистического взлета, который необходим в таком романтическом произведении. Конечно, творческая свобода на эстраде не рождается мгновенно, она приходит с опытом. Важно только, чтобы сама Дубровская поняла, что пора ученичества кончилась, начинается период творческого становления. И первая премия на конкурсе пока всего лишь аванс.

То, что молодость и определенная степень зрелости могут стать союзниками, убедительно продемонстрировал В. Фельцман (студент третьего курса консерватории, класс профессора Я. Флиера). Во всей его программе ощущалась собственная мысль, строгая продуманность, волевая собранность. Отрадно и то, что артистизм молодого пианиста базируется на прочней технической основе. Фельцману подвластны многие приемы фортепианной техники: жемчужное «perle» пассажей, мощь аккордовой фактуры, смелые броски, репетиционность.

Прозвучавшая в этом концерте фантазия Шуберта «Скиталец» — это, по существу, концерт для фортепиано с оркестром, где пианист не только играет сольную партию, но и сам себе аккомпанирует. Справиться с такой задачей может лишь артист, обладающий достаточно богатой звуковой палитрой. Фельцман умеет заставить рояль звучать по-оркестровому, умеет извлечь из всех его регистров разнообразные краски. Один из самых ярких эпизодов фантазии — cis-moll'ное Adagio, где основная песенная тема претерпевает ряд вариационных трансформаций. Фельцман достигает здесь подлинного драматизма, в котором, однако, нет обреченности, — пианист убедительно и точно ведет нас от сосредоточенного раздумья и светлой скорби к ликующему самоутверждению финала. Фугообразный эпизод в последней части он играет императивно, напористо, технически безупречно. Единственно, что хотелось бы пожелать молодому пианисту, — не слишком увлекаться звуковой мощью. Иногда его forte становится излишне резким и рояль вдруг обнажает свою ударную природу.

В пьесах Дебюсси Фельцман показал себя весьма смелым колористом. С мастерством и изяществом «разбрасывал» он яркие мазки, чередуя их с тончайшими полутонами. В его игре ощущается пространство, воздух. Особенно хорош был «Фейерверк» — артист словно пригласил нас полюбоваться неожиданными сочетаниями гармоний, создающими музыкальную ткань удивительной красоты. В этом ему помогло и тонкое искусство педализации.

В «Паване» Равеля исполнителю удалось добиться непре-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

НАЧАЛО ПУТИ

Иллюстрация

В Москве с успехом прошло исполнение Первой симфонии Б. Тищенко.

На снимке: композитор и дирижер Э. Серов в артистической после концерта

Содержание