Выпуск № 3 (388) | 1971 - страница 58

Сцена из спектакля

«Лейли и Меджнун»

месяц, ежедневные переезды, незнакомые сцены... Было много и чисто технических осложнений. Везде, кроме Монте Карло, труппа выступала не с живым оркестром, а под магнитофонную запись, что требовало дополнительных (в том числе световых) репетиций — ведь только в «Тенях Кобыстана» освещение меняется 26 раз. С усталой, но удовлетворенной улыбкой — теперь все это уже воспоминания — рассказывает о французских днях азербайджанского балета Рафига Ахундова: — А трудности со сценами в разных городах? Скажем, в Сошо или Дижоне сцены были настолько маленькими, чю уже в ходе представления приходилось менять рисунок танца. А вот в Безансоне, напротив, наше выступление проходило на городском стадионе, где само понятие сцены становилось условным. — Но все эти трудности искупались тем радушием, с которым нас встречали повсюду, — включается в разговор Максуд Мамедов. — В Люксембурге нас часто останавливали на улице совершенно незнакомые люди, дарили цветы, благодарили. — Но, конечно, — это опять говорит Рафига, — самое яркое впечатление после Парижа — Монте Карло. Мы выступали в том самом казино, которое вошло в историю балета, да и не только балета. На всю жизнь запомнилось наше последнее выступление там. Оно состоялось в новогоднюю ночь. Мы, естественно, волновались. Многие ли предпочтут посещение балетного спектакля встрече Нового года! Наша программа закончилась незадолго до полуночи, но Новый год мы встречали под град аплодисментов переполненного зала. Нас не хотели отпускать. Даже сам руководитель театра Ю. Алгаров удивлялся: «Вы околдовали французов, впервые они не спешат поднять бокалы за Новый год». На следующий день одна из городских газет писала: «Бакинцы заставили французского зрителя снять перчатки». В гастрольной поездке помимо трех балетов парижской программы наша труппа показала «Семь красавиц» и «Лейли и Меджнун» К. Караева, «Барышня и хулиган» Д. Шостаковича и второй акт «Лебединого озера» Чайковского. Все эти балеты, кроме «Лейли и Меджнун», занимают

прочное место в репертуаре Азербайджанского

театра. Премьера же «Лейли и Меджнун» состоялась на французской земле. Постановка этого балета — дебют молодого балетмейстера Наили Назировой. Поставить спектакль на музыку широко известной симфонической поэмы Караева было заветной мечтой Назировой. И эта замечательная музыка как бы обрела вторую жизнь: зримо-сценическую, зрелищно-пластическую. Меня в творческой манере Назировой привлекает ее

107

вы «6»: «Баку, балет, бон!» Все это не могло не радовать нас, все это наполняло наши сердца гордостью. Накануне закрытия фестиваля наши мастера балета приняли участие в традиционном вечере Детского фонда ООН (ЮНИСЕФ). Средства от этого вечера были перечислены на счет фонда, оказывающего помощь в области здравоохранения и просвещения в 118 странах мира. Вечер транслировался по Интервидению и Евровидению.

А после окончания выступлений мэр Парижа

Этьен де Верикур передал министру культуры

Азербайджана Рауфу Гаджиеву письмо: «Господин министр! Прежде чем Вы покинете нашу страну, я хочу заверить Вас от лица Совета Парижа в том громадном удовольствии, которое доставили спектакли балетной труппы города Баку

в дни фестиваля танца. Парижане любовались со

вершенством всего хореографического ансамбля, восхитившего их зрение и покорившего сердца. Я позволю себе выразить надежду, что очарованный Париж в ближайшем будущем будет иметь возможность снова наградить аплодисментами восхитивших его танцоров»... Итак, закончился самый ответственный, но, может быть, не самый трудный этап французского

турне. Трудности были впереди. Предстояла по

ездка по стране, вернее, по трем странам: кроме многих городов Франции — Нанси, Дижона, Безансона, Амьена, Монпелье, Ле Крезо, Азета, Сошо, наш балет должен был выступить также в Люксембурге и в Монако. 24 представления за

способность мыслить массами, чисто хореографическая основа образности. Любви Меджнуна и Лейли противопоставлены не персонифицированные представители феодального общества (как в литературных источниках — произведениях Низами и Физули), а некая аморфная масса, некая слепая и темная сила, бесформенная глыба, которую хореограф лепит из условных и мрачных фигур. Эта группа, эта глыба меняет свои контуры, наступает или же, ощетинившись, застывает. Это чисто хореографический образ, чисто пластическая драматургия... Как-то я предложил Назировой создать балет по мотивам «Дехнаме» («Десять писем») — поэмы азербайджанского поэта XVI века Хатаи. Юноша посылает своей возлюбленной письма. Эти письма доставляют ей ветры, облака, дожди, и возлюбленная каждый раз возвращает их. И лишь когда посланцем юноши стали его слезы, девушка сжалилась. «Это можно интересно нарисовать, — заметил Тогрул Нариманбеков, — огромные облака, дождь, слезу». — Почему нарисовать? — удивилась Наиля, — все эго можно дать людьми, группами. Они могут изображать все — и ветер, и дождь, и облака, и слезы. Словом, Назирова стремится — и в «Лейли и Меджнун» это ей удалось — показывать «не танцы в жизни, а жизнь в танцах». В театрах Парижа, Монте Карло, Люксембурга, Амьена и других городов зрители аплодировали композиторам, главному балетмейстеру театра Г. Алмасзаде, хореографам, дирижерам, художникам, солистам Т. Ширалиевой, Ч. Бабаевой, В. Плетневу, Р. Измайловой и другим. Но хочется сказать об одном человеке, которому, быть может, мы обязаны самой большой долей в успехе наших французских выступлений. Этот человек — выдающийся художник нашего времени Кара Караев. Именно его музыка помогла азербайджанскому хореографическому искусству подняться на такую высокую ступень. «Семь красавиц», «Тропою грома» стали блестящей эпохой советского балетного искусства. «Легенда о любви», получившая признание во многих странах, написана Арифом Меликовым — учеником Караева. Воспитанники мастера и все три автора спектаклей парижской программы — Рауф Гаджиев, Тофик Бакиханов, Фарадж Караев.

Сто двадцать два года тому назад из Парижа в далекий Азербайджан прибыл французский ученый, ботаник месье Жордан. Он изучал флору Карабаха, ходил по горам, собирал травы и

108

растения. Гостил он в семье местного помещииа Гетамхака-аги. Дочь гатамхана-аги должна была выйти замуж за молодого и красивого юношу Шахбаз-бека. Шахбаз помогал старому французу собирать травы, и рассказы месье Жордана о Париже настолько увлекли молодого человека, что ему захотелось поехать в этот город и увидеть его своими глазами. Мечта Шахбаза повергла в ужас его невесту и будущую тещу. Они нашли поразительный способ помешать этой поездке: обратились к услугам местного колдуна, дервиша Месталишаха. Тот построил воображаемый макет Парижа (интересно, как он его себе представлял?) и начал колдовать. Он обещал женщинам, что вот сейчас Париж будет разрушен, погибнет. В это время появился взволнованный месье Жордан и, запинаясь, сказал, что он срочно уезжает и не может забрать с собой Шахбаза, потому что Париж разрушен, погиб. «Париж погиб, Франция погибла, короля больше нет», — с волнением бормотал месье Жордан. Шел 1848 год, а старый месье был убежденным роялистом... Это — сюжет комедии «Дервиш Месталишах и месье Жордан» азербайджанского классика XIX века М. Ф. Ахундова. Можно ли придумать более грустную иронию? Исторические события сотрясают Европу, низвергаются троны, поднимаются массы, а в это самое время две простодушные женщины из далекой азербайджанской деревни искренно верят, что все это дело рук нанятого ими колдуна. С того времени прошло 70 лет, и еще более мощные исторические бури сотрясли родину этих женщин. Прошло еще 50 лет борьбы и труда, и вот соотечественники их прибыли в Париж со своим искусством. Бедный Шахбаз-бек, герой Ахундова, так и не попал во Францию. 122 года спустя Париж рукоплескал артистам азербайджанского театра, который носит имя Мирзы Фатали Ахундова... В последний день в Париже в одном из магазинов я обратил внимание на двух девушек, которые, казалось, о чем-то мило беседуют. Приглядевшись, я понял, что только одна из них живая. Продавщица в простеньком платьице наряжала манекен в какое-то очень дорогое и роскошное одеяние, очевидно совершенно недоступное ей самой. Я долго наблюдал за ней. Она наряжала манекен, что-то тихо и ласково шептала, что-то напевала. И это последняя песня, которую я слышу в Париже. Правда, еще будут петь из громкоговорителей на аэродроме Бурже. Но я уже знаю, что это не песня, а объявление о посадке на самолет...

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание